Портрет Дориана Грея. Саломея. Сказки
Шрифт:
А ведь у человека есть предки не только в роду: они у него есть и в литературе. И многие из этих литературных предков, пожалуй, ближе ему по типу и темпераменту, а влияние их, конечно, ощущается им сильнее. В иные минуты Дориану Грею казалось, что вся история человечества – лишь летопись его собственной жизни, не той действительной, созданной обстоятельствами, а той, которой он жил в своём воображении, покорный требованиям мозга и влечениям страстей. Ему были близки и понятны все те странные и страшные образы, что прошли на арене мира и сделали грех столь соблазнительным, зло – столь утончённым. Казалось, жизнь их каким-то таинственным образом связана с его жизнью.
Герой увлекательной книги, которая оказала на Дориана столь большое влияние, тоже был одержим такой фантазией. В седьмой главе он рассказывает, как он в обличье Тиберия, увенчанный лаврами, предохраняющими от молнии, сиживал в саду на Капри и читал бесстыдные книги Элефантиды [115] , а вокруг него важно прохаживались павлины и карлики, и флейтист дразнил кадильщика фимиама. Он был и Калигулой [116] , бражничал в конюшнях с наездниками в зелёных туниках и ужинал из яслей слоновой кости вместе со своей лошадью, украшенной бриллиантовой повязкой на лбу. Он был Домицианом [117] и, бродя по коридору, облицованному плитами полированного мрамора, угасшим взором искал в них отражения кинжала, которому суждено пресечь его дни, и томился тоской, taedium vitae [118] , страшным недугом тех, кому жизнь ни в чём не отказывала. Сидя в цирке, он сквозь прозрачный изумруд любовался кровавой резнёй на арене, а потом на носилках, украшенных жемчугом и пурпуром, влекомых мулами с серебряными подковами, возвращался в свой Золотой дворец Гранатовой аллеей, провожаемый криками толпы, проклинавшей его, цезаря Нерона. Он был и Гелиогабалом, который, раскрасив себе лицо, сидел за прялкой вместе с женщинами и приказал доставить богиню Луны из Карфагена, чтобы сочетать её мистическим браком с Солнцем.
115
Тиберий (42 до н. э.–37 н. э.) – римский император с 14 г.; в последние годы жизни постоянно пребывал в своём имении на острове Капри. Элефантида (I в. до н. э.) – греческая писательница-гетера, известная своими произведениями на эротические темы.
116
Калигула (12–41) – римский император (37–41), согласно исторической традиции, сумасбродный деспот; желая унизить сенат, возвёл в сенаторы своего коня; был убит в результате заговора.
117
Домициан (51–96) – римский император с 81 г.; был убит вольноотпущенниками, составившими против него заговор.
118
Отвращением к жизни, пресыщенностью (лат.).
Вновь и вновь перечитывал Дориан эту фантастическую главу и две следующие, в которых, как на каких-то удивительных гобеленах или эмалях искусной работы, запечатлены были прекрасные и жуткие лики тех, кого Пресыщенность, Порок и Кровожадность превратили в чудовищ или безумцев. Филиппо, герцог Миланский [119] , который убил свою жену и намазал ей губы алым ядом, чтобы её любовник вкусил смерть с мёртвых уст той, кого он ласкал. Венецианец Пьетро Барби, известный под именем Павла Второго [120] и в своём тщеславии добившийся, чтобы его величали Formosus [121] ; его тиара, стоившая двести тысяч флоринов, была приобретена ценой страшного преступления. Джан Мария Висконти [122] , травивший людей собаками; когда он был убит, труп его усыпала розами любившая его гетера. Чезаре Борджиа на белом коне – с ним рядом скакало братоубийство, и на плаще его была кровь Перотто [123] . Молодой кардинал, архиепископ Флоренции, сын и фаворит папы Сикста Четвёртого, Пьетро Риарио [124] , чья красота равнялась только его развращённости; он принимал Леонору Арагонскую в шатре из белого и алого шёлка, украшенном нимфами и кентаврами, и велел позолотить мальчика, который должен был на пиру изображать Ганимеда или Гиласа [125] . Эззелино [126] , чью меланхолию рассеивало только зрелище смерти, – он был одержим страстью к крови, как другие одержимы страстью к красному вину; по преданию, он был сыном дьявола и обманул своего отца, играя с ним в кости на собственную душу. Джамбаттиста Чибо [127] , в насмешку именовавший себя Невинным, тот Чибо, в чьи истощённые жилы еврей-лекарь влил кровь трёх юношей. Сиджизмондо Малатеста, любовник Изотты и сюзеренный властитель Римини, который задушил салфеткой Поликсену, а Джиневре д’Эсте поднёс яд в изумрудном кубке; он для культа постыдной страсти воздвиг языческий храм, где совершались христианские богослужения [128] . Изображение этого врага Бога и людей сожгли в Риме. Карл Шестой, который так страстно любил жену брата [129] , что один прокажённый предсказал ему безумие от любви; когда ум его помутился, его успокаивали только сарацинские карты с изображениями Любви, Смерти и Безумия. И, наконец, Грифонетто Бальони в нарядном камзоле и усаженной алмазами шляпе на акантоподобных кудрях, убийца Асторре и его невесты, а также Симонетто и его пажа, столь прекрасный, что, когда он умирал на жёлтой piazza [130] Перуджи, даже ненавидевшие его не могли удержаться от слёз, а проклявшая его Аталанта благословила его [131] .
119
Очевидно, имеется в виду Филиппе Мария Висконти (?–1447) – миланский герцог, известный своей жестокостью и уродством.
120
Пьетро Барби (1417–1471) стал в 1464 г. папой Павлом II.
121
Прекрасный (лат.).
122
По-видимому, здесь подразумевается Джованни Мария Висконти – сын Джана Галеаццо Висконти, с 1402 г. миланский герцог; за свою жестокость был убит заговорщиками в 1412 г.
123
Итальянская историческая традиция считает Чезаре Борджиа, известного своими жестокостью и коварством, виновным в смерти его старшего брата Джованни; ему также приписывается отравление гуманиста Никколо Перотто.
124
Пьетро Риарио (1445–1474) – на самом деле не сын, а племянник папы Сикста IV (1414–1484), при поддержке которого стал патриархом Константинополя, архиепископом Флоренции и т. д.
125
Элеонора Арагонская (?–1480) – королева Наваррская. Ганимед – в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, похищенный Зевсом и унесённый им на Олимп, где он стал виночерпием богов. Гилас – любимец и постоянный спутник Геракла; во время похода аргонавтов был похищен речными нимфами, пленёнными его красотой.
126
Эззелино да Романе (1194–1259) – один из первых итальянских тиранов, правитель Вероны, Падуи и др.; вошёл в историю как беспощадный деспот.
127
Джамбаттиста Чибо (1432–1492) – с 1484 г. папа Иннокентий VIII, беспринципный политик, учредивший для пополнения казны особую таксу за отпущение грехов убийцам и грабителям.
128
Сиджизмондо Малатеста (1417–1468) – тиран Римини; речь идёт о том, что он, умертвив двух жён, женился на Изотте, в честь которой перестроил готическую церковь Св. Франциска в пышный, чисто языческий храм, где впоследствии и была погребена Изотта.
129
Карл VI Безумный (1368–1422) – король Франции с 1390 г.; его брат Людовик Орлеанский был женат на Валентине Висконти (1370–1408), известной своей необычайной красотой и обаянием.
130
Площади (ит.).
131
Грифонетто Бальони – представитель семейства, правившего Перуджей в конце XV— начале XVI в. и постоянно раздираемого внутренними распрями; здесь речь идёт о событии, связанном с так называемым «великим предательством» 1500 г., когда Грифонетто Бальони составил заговор против своих родственников, приурочив его осуществление ко дню свадьбы Асторре Бальони; перебив на свадьбе многих Бальони (в том числе упомянутых Уайльдом Асторре и Симонетто), сам Грифонетто вскоре был убит их сторонниками. Аталанта – мать Грифо- нетто.
Все они таили в себе какую-то страшную притягательную силу. Они снились Дориану по ночам, тревожили его воображение днём. Эпоха Возрождения знала необычайные способы отравления: отравляла с помощью шлема или зажжённого факела, вышитой перчатки или драгоценного веера, раззолочённых мускусных шариков и янтарного ожерелья. А Дориан Грей был отравлен книгой. И в иные минуты Зло было для него лишь одним из средств осуществления того, что он считал красотой жизни.
Глава XII
Было это девятого ноября и (как часто вспоминал потом Дориан) накануне дня его рождения, когда ему исполнилось тридцать восемь лет.
Часов в одиннадцать вечера он возвращался домой от лорда Генри, у которого обедал. Он шёл пешком, до глаз закутанный в шубу, так как ночь была холодная и туманная. На углу Гровенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него во мгле промелькнул человек, шедший очень быстро с саквояжем в руке. Воротник его серого пальто был поднят, но Дориан узнал Бэзила Холлуорда. Неизвестно почему, его вдруг охватил какой-то безотчётный страх. Он и виду не подал, что узнал Бэзила, и торопливо зашагал дальше.
Но Холлуорд успел его заметить. Дориан слышал, как он остановился и затем стал его догонять. Через минуту рука Бэзила легла на его плечо.
– Дориан! Какая удача! Я ведь дожидался у вас в библиотеке с девяти часов. Потом наконец сжалился над вашим усталым лакеем и сказал ему, чтобы он выпустил меня и шёл спать. Ждал я вас потому, что сегодня двенадцатичасовым уезжаю в Париж, и мне очень нужно перед отъездом с вами потолковать. Когда вы прошли мимо, я узнал вас, или, вернее, вашу шубу, но всё же сомневался… А вы-то разве не узнали меня?
– В таком тумане, милый мой Бэзил? Я даже Гровенор-сквер не узнаю. Думаю, что мой дом где-то здесь близко, но и в этом вовсе не уверен… Очень жаль, что вы уезжаете, я вас не видел целую вечность. Надеюсь, вы скоро вернётесь?
– Нет, я пробуду за границей месяцев шесть. Хочу снять в Париже мастерскую и запереться в ней, пока не окончу одну задуманную мною большую вещь. Ну да я не о своих делах хотел говорить с вами. А вот и ваш подъезд. Позвольте мне войти на минуту.
– Пожалуйста, я очень рад. Но вы не опоздаете на поезд? – небрежно бросил Дориан Грей, взойдя по ступеням и отпирая дверь своим ключом.
При свете фонаря, пробивавшемся сквозь туман, Холлуорд посмотрел на часы.
– У меня ещё уйма времени, – сказал он. – Поезд отходит в четверть первого, а сейчас только одиннадцать. Я ведь всё равно шёл в клуб, когда мы встретились, – рассчитывал застать вас там. С багажом возиться мне не придётся – я уже раньше отправил все тяжёлые вещи. Со мной только этот саквояж, и за двадцать минут я доберусь до вокзала Виктории.
Дориан посмотрел на него с улыбкой.
– Вот как путешествует известный художник! Ручной саквояж и осеннее пальтишко! Ну, входите же скорее, а то туман заберётся в дом. И, пожалуйста, не затевайте серьёзных разговоров. В наш век ничего серьёзного не происходит. Во всяком случае, не должно происходить.
Холлуорд только головой покачал и прошёл вслед за Дорианом в его библиотеку. В большом камине ярко пылали дрова, лампы были зажжены, а на столике маркетри стоял открытый серебряный погребец с напитками, сифон с содовой водой и высокие хрустальные бокалы.
– Видите, ваш слуга постарался, чтобы я чувствовал себя как дома. Принёс всё, что нужно человеку, в том числе и самые лучшие ваши папиросы. Он очень гостеприимный малый и нравится мне гораздо больше, чем тот француз, прежний ваш камердинер. Кстати, куда он девался?
Дориан пожал плечами.
– Кажется, женился на горничной леди Рэдли и увёз её в Париж, где она подвизается в качестве английской портнихи. Там теперь, говорят, англомания в моде. Довольно глупая мода, не правда ли?.. А Виктор, между прочим, был хороший слуга, я не мог на него пожаловаться. Он был мне искренне предан и, кажется, очень горевал, когда я его уволил. Но я его почему-то невзлюбил… Знаете, иногда придёт в голову какой-нибудь вздор… Ещё стакан бренди с содовой? Или вы предпочитаете рейнское с сельтерской? Я всегда пью рейнское. Наверное, в соседней комнате найдётся бутылка.
– Спасибо, я ничего больше не буду пить, – отозвался художник. Он снял пальто и шляпу, бросил их на саквояж, который ещё раньше поставил в углу. – Так вот, Дориан мой милый, у нас будет серьёзный разговор. Не хмурьтесь, пожалуйста, – этак мне очень трудно будет говорить.
– Ну, в чём же дело? – воскликнул Дориан нетерпеливо, с размаху садясь на диван. – Надеюсь, речь будет не обо мне? Я сегодня устал от себя и рад бы превратиться в кого-нибудь другого.
– Нет, именно о вас, – сказал Холлуорд суровым тоном. – Это необходимо. Я отниму у вас каких-нибудь полчаса, не больше.