Чтение онлайн

Тогда художник посмотрел на лорда Генри.

– Дориан Грей – мой самый близкий друг, – сказал он. – У него простое и прекрасное сердце. Твоя тетушка верно его описала. Не порти его. Не пытайся на него влиять. Ты плохо влияешь на людей. Мир огромен, и в нем много замечательных личностей. Не отбирай у меня единственного человека, который дает моему искусству то прекрасное, что в нем есть. От Дориана Грея зависит вся моя жизнь как художника. Имей в виду, Гарри, я очень надеюсь на твое понимание.

Он говорил медленно, словно кто-то тянул из него слова чуть ли не против его воли.

– Что за глупости! – улыбнулся лорд Генри и, взяв Холлуорда под руку, почти силой повлек его к дому.

Войдя, они увидели Дориана Грея. Он сидел за роялем спиной к ним и листал страницы сборника шумановских пьес «Лесные сцены».

– Ты должен одолжить их мне, Бэзил, – воскликнул он. – Хочу их разучить. Они восхитительны.

– Это целиком и полностью зависит от того, как ты сегодня будешь позировать, Дориан.

– Ох, мне надоело позировать! К тому же мне не нужен портрет в натуральную величину, – раздраженно и капризно ответил юноша, развернувшись к ним на круглом вращающемся табурете. Но тут он заметил лорда Генри, быстро поднялся, и его щеки на мгновение порозовели. – Извините, Бэзил, я не знал, что у вас гости.

– Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой старый оксфордский приятель. Я только что ему говорил, как ты прекрасно позируешь, а ты взял и все испортил.

– Но вы не испортили удовольствия от знакомства с вами, мистер Грей, – сказал лорд Генри, выступив вперед и протянув руку. – Моя тетушка часто о вас говорит. Вы один из ее любимчиков и, боюсь, в той же мере одна из жертв.

– Сейчас я у леди Агаты в черном списке, – ответил Дориан с наигранно покаянным видом. – Я обещал пойти с нею во вторник в один клуб в Уайтчепеле и напрочь об этом забыл. Мы должны были играть в четыре руки – три дуэта, если не ошибаюсь. Не представляю, что я от нее теперь услышу. Даже боюсь заходить.

– Ну, я уж помирю вас с тетушкой. Она очень расположена к вам. И думаю, ваше отсутствие ни в малейшей степени не повлияло на исполнение. Слушатели наверняка решили, что играли в четыре руки. Когда тетя Агата садится за рояль, она шумит за двоих.

– Как это ужасно для нее и не слишком похвально для меня, – смеясь, ответил Дориан.

Лорд Генри его разглядывал. Да, юноша, несомненно, был удивительно красив. Тонко очерченные алые губы, искренние голубые глаза, вьющиеся золотистые волосы. Что-то в его лице сразу же вызывало доверие. В нем читалось чистосердечие и целомудренная пылкость юности. Чувствовалось, что он не запятнан грязью этого мира. Неудивительно, что Бэзил Холлуорд так его боготворит.

– Вы слишком красивы, чтобы заниматься благотворительностью, мистер Грей, – да, слишком красивы.

И лорд Генри, развалившись на оттоманке, открыл портсигар.

Художник был занят смешиванием красок и подготовкой кистей. Он казался обеспокоенным, и, когда услышал последние слова лорда Генри, взглянул на него, и, немного помедлив, произнес:

– Гарри, я хочу сегодня закончить картину. Ты не сочтешь меня ужасным грубияном, если я попрошу тебя уйти?

Лорд Генри с улыбкой посмотрел на Дориана Грея.

– Мне уйти, мистер Грей? – спросил он.

– О, пожалуйста, не уходите, лорд Генри. Я вижу, что Бэзил сегодня не в духе, а я так не люблю, когда он хандрит. Кроме того, я хочу, чтобы вы объяснили, почему мне не следует заниматься благотворительностью.

– Не знаю, стоит ли об этом говорить, мистер Грей. Благотворительность – такой скучный предмет, что поневоле приходится рассуждать серьезно. Но я точно не убегу, раз уж вы попросили меня остаться. Ты ведь не будешь особенно возражать, Бэзил, не правда ли? Ты всегда утверждал, что те, кто тебе позируют, любят с кем-нибудь поболтать.

Холлуорд прикусил губу:

– Если Дориан хочет, конечно, оставайся. Капризы Дориана – закон для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взял свою шляпу и перчатки.

– Несмотря на твои уговоры, Бэзил, боюсь, мне все же придется уйти. У меня кое с кем назначена встреча в «Орлеане» [6] . До свидания, мистер Грей. Заходите как-нибудь ко мне на Керзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Но прошу: уведомите заранее. Будет жаль, если вы меня не застанете.

– Бэзил! – воскликнул Дориан Грей. – Если лорд Генри Уоттон уйдет, я тоже уйду. Ты, когда рисуешь, никогда рта не раскроешь, а стоять на помосте и пытаться делать приятное лицо ужасно скучно. Попроси лорда Генри остаться. Я настаиваю.

– Останься, Генри. Сделай одолжение Дориану и мне, – сказал Холлуорд, не отрывая глаз от картины. – Это истинная правда, я работаю молча и никого не слушаю, так что моим бедным натурщикам, должно быть, чрезвычайно тоскливо. Прошу тебя, останься.

– Но как же мой знакомый в «Орлеане»?

Художник рассмеялся:

– Не думаю, что с ним у тебя возникнут трудности. Садись, Генри. А ты, Дориан, поднимись на помост и постарайся поменьше шевелиться и не воспринимать серьезно речи лорда Генри. Он очень дурно влияет на всех своих друзей. Я единственное исключение.

Дориан Грей поднялся на возвышение с видом юного греческого мученика и состроил недовольную moue [7] лорду Генри, который очень ему понравился. Он был так непохож на Бэзила! Какой отрадный контраст! И какой приятный голос! Через несколько мгновений Дориан спросил:

– Вы действительно оказываете такое дурное влияние, как говорит Бэзил, лорд Генри?

– Хорошего влияния вовсе не существует, мистер Грей. Любое влияние аморально – аморально с научной точки зрения.

– Отчего же?

– Потому что повлиять на человека – значит передать ему часть своей души. Тогда у него не возникает собственных мыслей и в груди не полыхают собственные страсти. Его добродетели оказываются ему чуждыми. А грехи, если вообще есть на свете грехи, заимствованными. Человек становится отголоском чужой музыки, актером, исполняющим роль, написанную для кого-то другого. Но ведь цель жизни – саморазвитие. Каждый из нас существует здесь, на земле, чтобы идеально раскрыть свою природу. Однако в наше время люди боятся самих себя. Они забыли о высшем долге – долге перед собой. Они, безусловно, добродетельны. Накормят голодного и оденут нищего. Между тем как их собственные души лишены и пищи, и покрова. Мужество покинуло нашу братию. Хотя, возможно, мы им никогда и не обладали. Страх перед обществом, который лежит в основе нашей нравственности, и страх перед Богом, который является тайной сущностью религии, – вот то, что управляет нами. И все же…