Чтение онлайн

– Не волнуйтесь. Все обязательно выяснится. В свое время, – сказал он. – Всех найдем, поймаем и посадим. Кстати, я заметил, что в доме много дорогих вещей. Откуда они?

– Как откуда? Белле они достались по наследству. Она была из знатного рода. Ну вы ведь, наверное, и сами догадались, судя по ее княжеской фамилии Дадиани. Белла страшно дорожила всем этим, – домработница обвела комнату блуждающим взглядом, – можно сказать, больше всего на свете она любила красивые вещи и знала в них толк. Не знаю, насколько это правда, но она утверждала, что вещи благодарно служат только тем, кого любят. И непременно приносят им счастье. А что ей еще оставалось делать, кого любить? Из родственников у Беллы никого нет… А теперь нет и ее самой… Боже, как это ужасно! Ужасно!

Облокотившись на низкий мраморный столик и закрыв лицо руками, Лили заплакала.

– С вами все в порядке? Ну, успокойтесь, не надо плакать, не надо, – Гиви Михайлович уперся руками в подлокотники кресла, откинулся на его спинку и оно жалобно скрипнуло под его весом. – Лейтенант, принеси девушке воды. И раздвиньте же кто-нибудь, наконец, эти шторы…

Поток света хлынул внутрь мгновенно преобразившейся комнаты.

– Белла избегала солнечных лучей, – со слезами на глазах сообщила домработница. – Она твердила, что из-за них кожа быстро стареет и покрывается пигментными пятнами.

В дверях появился Ладо со стаканом воды.

– Простите меня, я совсем не выношу вида крови, – тихим голосом произнесла женщина после того, как сделала пару глотков. – Я ее боюсь. Мне плохо даже от одной капли. Знаете, когда мой сынишка разбил коленку, я чуть не упала в обморок…

Женщина задрала голову, пытаясь показать, как она лишалась чувств, и следователь успел заметить, что в носу у нее растут черные завитушки волос. Черт, подумал он, ну почему я обращаю внимание на всякую ерунду, когда нужно сосредоточиться на более важных вещах? Внезапно кресло показалось ему слишком жестким и неудобным, он поерзал, кашлянул и, насупившись, буркнул:

– Что-нибудь ценное пропало? Вы успели посмотреть?

– Мне кажется, все на месте. Хотя, знаете что, я почему-то не вижу картину. Она висела вон там, – домработница указала пальцем на стену – над камином, в маленькой рамке под стеклом…

– А что-за картина? – настороженно прищурился Гиви Михайлович и морщины разбежались по его лицу.

– Обычная картина! Ничего в ней не было такого особенного… Но Белла говорила, что это портрет ее прабабушки, которую, вроде бы, нарисовал какой-то знаменитый художник.

– Какой художник?

– Я не запомнила фамилию. Я вообще не запоминаю незнакомые фамилии…

Тут она вскочила и, бросившись в сторону, легким движением смахнула пылинку с одного из настенных светильников, освещавших коридор.

Небольшого роста сухощавый человек, чей возраст выдавала разве что седина, с острой бородкой и волосами довольно длинными, слегка вьющимися, быстрой походкой пересекал татарский Мейдан. Был полдень, солнце застыло в зените, и от жары и духоты не спасала даже тень платанов, раскинувших свои могучие кроны. Блуждающий взгляд нашего героя ловил разгоряченные и лукавые глаза купцов и торговцев, в подвижной выразительности следивших за своим товаром и жадно выискивавших новых «муштари» на этой небольшой площади, сжатой со всех сторон кривыми и косыми «карточными» домиками. Не жалея ни своего горла, ни чужого слуха, продавцы стучали железными весами, звенели привешенными к потолку лавки колокольчиками, зазывая покупателей пронзительными криками: «ай яблук, ай виноград, ай персик», или: «дошов отдам, пожалуй барин», «ай книаз-джан, здесь хороши тавар!».

Жизнь тут начиналась задолго до рассвета, шумно кипела и была наполнена запахами плова и чурека, стуками молотков, звуками дудуки и зурны, песнями бродячих музыкантов, жалобными хрипами шарманок, перебранками торговцев с покупателями, свистками городовых, криками разносчиков, воплями извозчиков скрипучих фаэтонов, танцами кинто и болтовней зевак, что толкались на перекрестках. На пути среди пестрого изобилия встречались нашему герою и персы в аршинных остроконечных папахах, постукивающие коваными каблуками, и лезгины в мохнатых бурках, невзирая на жару, и курды, и татары, и турки в разноцветных чалмах, подпоясанные шерстяными платками: они продают свои пряности, заморские специи и фрукты из Азии. Здесь бродят горцы в чохе с закинутыми на плечи рукавами, в шелковом архалухе, обшитом позументами, в широких шальварах, шумящих при каждом движении, в сапогах с загнутыми носками, держась одной рукой за большой в серебре кинжал и покручивая другой черные длинные усы. А посмотрите-ка на этого идеальной красоты интеллигентного кабардинца-князя с орлиным взором, на тысячном коне, с револьверами и дамасскими клинками шашки и кинжала!

А эти вечно траурные грузинки и армянки: черный цвет, как всегда, украшает их и без того красивые и очень выразительные лица. Никогда раньше не видел я столько писаных красавиц, как в Тифлисе: острая чернота глаза, картинный взмах бровей, это-то и поражает, думал он. Глазам не веришь. И какая статность! Какой рост! И мужчины есть – просто идеальных форм! В целом, эта нация очень щедро одарена природой по части изящества фигур. А посмотрите, как хорош этот черкес с черной бородкой, в круглой меховой шапке, подтянутый ремнем, за которым торчит пара красивых пистолетов, как легки все его движения, как все изобличает лихого наездника! Или этот букинист в ободранном солдатском мундире, приобретенном, верно, за несколько копеек на толкучке, с грудой книг, сложенных пирамидой и крепко перетянутой длинным ремнем. А тут навстречу понурый тулухчи, ведущий лошадь, навьюченную двумя огромными бурдюками, выделанными из шкуры быка или буйвола, в которых он развозит воду с берегов Куры. Повсюду снуют седые «муши» в мягких чувяках, согнувшиеся под грузом огромного шкафа или непомерной длины мешка с хлопчатой бумагой, так что, глядя сзади, кажется, будто шкаф движется сам собой: они готовы за ничтожную плату нести тяжести на своих «горбах» во все части Тифлиса, растянувшегося вдоль берегов Куры и затиснутого в щель между гор и зеленью цветущих садов вечного города Кавказа. И все это перемешано, все движется, толкается, шумит на разных наречиях, дрожки скачут взад и вперед, гремя по булыжной мостовой.

С громады Сололакского хребта глядят вниз развалины древней крепости Нарикала, а справа, на отвесной скале над мутной рекой, угрюмо возвышается Метехская крепость, окруженная какими-то постройками: она молчаливо пялится по сторонам своими окнами-бойницами и решётками. Это страшное место – царская тюрьма. Рядом с ней – как спичечный коробок – расположилась полосатая будка, в ней часовой – точно оловянный солдатик, стоит с винтовкой и штыком. Наш герой втянул голову в плечи – от мрачной крепости веяло холодом. Здесь, на воле, свет и свободный ветер. А там, в темноте, в душных и сырых застенках томятся арестанты: одних ждет суровое наказание, солдатчина или даже казнь, другие же в тяжёлых оковах и под конвоем будут отправлены в Сибирь. «Боже, будь милостив к узникам!» – попросил он и, оставив за собой мрачную возвышенность, под всхлипывающее пение муэдзина с минарета незабвенной лазурной мечети зашагал дальше, в сторону шумного Армянского базара.

Эта улица, узенькая настолько, что двум дрожкам едва разминуться, начиналась с самого Мейдана – сердца Тифлиса с полуторатысячелетней историей, – и шла вверх, заканчиваясь на Эриванской площади. Путь нашего героя пролегал мимо развалин, на которых всесокрушающее время нарисовало узоры глубоких трещин, и мимо домов новой архитектуры с прекрасной лепниной в причудливом восточном вкусе. В одном месте дорогу ему преградило множество арб, ведомых нерасторопными, вечно жующими буйволами, а затем – караван из нескольких десятков верблюдов, навьюченных белыми кожаными тюками. Они, мерно покачиваясь и гремя бесчисленным множеством бубенчиков, несли на своих горбах пестрые ковры Персии и богатые шали Индии.

Пробираясь взглядом по закоулкам, он на каждом шагу встречал ремесленников, работающих не в мастерских, а под открытым небом, на солнце, раскаляющем своими прожигающими насквозь лучами груды камней, сложенных в дома и сакли. Все самое лучшее, что производил Восток, было собрано здесь, на этой улице: различных оттенков сукно, кожаные ремни, косматые черные бурки, оружие горцев. И персидские узорные ковры, шелковые ткани и расписной фарфор из самого Китая…

Ослепленный пестротой товаров, разнообразием лиц и одежды, оглушенный суетливой деятельностью торговцев, он и не заметил, как, приблизился к древней святыне, стоявшей среди шумного сборища разноплеменных народов, к Сионскому собору. Он хотел увидеть крест Святой Нины, сложенный из двух кусков виноградного дерева и перевитый волосами святой. Оглушительные крики раздавались вокруг – здесь торговцы предлагали прохожим купить у них восковые свечи, ладан и другие предметы для спасения души. Молчаливая толпа в полутьме собора согрела его своей теплотой. Священник певуче читал псалтырь, запах ладана в таинственном, сладостном покое лежал на воздухе и щекотал ноздри, шелестело пламя свечей, успокаивая неприкаянное сердце. Темные лики многозначительно смотрели на него с древних фресок. Эх, знать бы, о чём они желают поведать? Увы, этого умения ему не дано свыше. Но как же любил он созерцать стенную церковную роспись древних мастеров! Никогда не уставал глядеть, запоминать и учиться у них, давно ушедших в мир иной художников и иконописцев! Напоследок, глубоко вдохнув в себя сладковатый дым мирры, он покинул храм и вошёл в прекрасный и массивный караван-сарай, с его внутренним двором и бассейном посередине.

Наконец, миновав Армянский Базар, он оказался на Эриванской площади. Здесь брал свое начало новый Тифлис. Совершенно европейский, расположенный в равнинной части города, он продолжался широким, в целых двадцать саженей, и правильным Головинским проспектом, с построенным в стиле эпохи Ренессанса величественным и изящным Дворцом Наместника русского императора на Кавказе, в саду которого растут два чинара, посаженные еще Ермоловым, и Штабом командования войск Кавказского военного округа. А неподалеку, на Гунибской площади, вырос громадный Александро-Невский Военный собор в византийском стиле. В собор ведут массивные двери темного резного дуба с бронзовыми украшениями, а сам он обильно освещается через 81 окно. Стены его покрыты живописными изображениями и орнаментом, а внутри – щиты с перечислением полков, участвовавших в покорении Кавказа. Вокруг собора красивыми группами стоят пушки, отбитые разновременно у персиян, турок и Шамиля. Параллельно Головинскому проспекту двинулись и другие улицы, вверх, на Мтацминда, и вниз – к Куре, где на Михайловской, Елисаветинской, Александровской и Воронцовской улицах возвышались ампирные или ренессансные постройки двух и трехэтажных зданий, которые вполне могли бы украсить и перспективу Невского проспекта в Петербурге. Здесь находились новенькие магазины, музеи, всевозможные учебные заведения, банки, конторы деловых людей и доходные дома, а также – редакции газет и журналов, что выходят на грузинском, русском, армянском и других языках. И если в старом городе карачохели запивают свою печаль кахетинским вином, то здесь аристократия потягивает французский коньяк под звуки французского шансона. Господа, гуляющие по Головинскому, ничем не отличаются от живущих в Париже или Петербурге, холодно демонстрируя модные европейские новинки. Вот, к примеру, эта изысканно одетая пара, что привлекла внимание нашего героя: молодая женщина в бархатном платье, из-под которого то и дело легкомысленно мелькают туфельки, держит в одной руке кружевную парасоль, обильно украшенную лентами, в другой – руку мужа. На нем не менее щегольской наряд в комплекте с навощенными усами.