Чтение онлайн

– Что она тебе сделала, мама, что ты ее так невзлюбила? Софико – достойная девушка! И тоже княжна, к слову сказать.

– Княжна-то, княжна, да вот только знаю я, что замучает она тебя, сынок, жизни не даст! Женщина по натуре своей или раба, или деспот, смотря с кем столкнет ее судьба – с палачом или с жертвой. Эта балерина очень быстро тебя раскусила, поняла твою слабую струну и уже играет тобой, как игрушкой. А ты, наивная, добрая душа, слишком беспомощен перед ней, терпеливо сносишь ее господство и безропотно исполняешь ее прихоти, ожидая ласки, как награду за свое рабство. Боже, что это она с тобой сделала? Где твоя гордость, сынок? Где мужское достоинство?

– Я люблю ее, мама, и не позволю обижать! Сам вправе решать, как жить! – вспыхивал он. – А ты, ты ничего не понимаешь…

– Где уж мне понять, из ума старуха выжила… Вай-ме, господи, что мне делать? Не нужна я больше сыну! Принесло же эту чертову танцорку на нашу голову. Не переживу я этого – это же стыд и срам на весь наш род! Хорошо, что твой бедный отец, царство ему небесное, не видит все это…

К счастью, молодым повезло: вскорости они перебрались в Тифлис по делам службы. Князю, при некотором содействии родственников, не стоило большого труда попасть в число людей, отличаемых Кавказским Наместником графом Воронцовым, благо, помимо древнего княжеского имени, обладал он и природным умом, и смекалкой. А молодая супруга его, Софья Шаховская-Дадиани, избалованная в Петербурге светскими удовольствиями и ролью, играемой ею в театральном обществе, окруженная там толпой раболепных поклонников и немых обожателей, оказавшись на чужбине, осталась верна долгу жены. Не минуло и года, как она подарила супругу единственного наследника, назвав его Вахтангом, и всецело посвятила свою жизнь его воспитанию, находя, однако же, время для блистательных вечеров, балов и приемов у графини Воронцовой. Сына с едва пробивающимся на верхней губе пушком отправили в Императора Александра II кадетский корпус в Петербурге: князь искренне верил, что только дисциплина и военная выправка смогут сделать из него достойного и благородного человека. С божьей помощью все так и вышло: Вахтанг своими талантами быстро дослужился до чинов – сам великий князь привязал ему Георгиевский крест в петлицу и Анну на шею повесил – и состоит он нынче на особой службе Его Императорского Величества. Ну а князем ее благоверным овладел сердечный недуг. С каждым днем он гас все более и более и, наконец, погас, как огонь в лампаде, переставший питать поддерживающий его елей, оставив супруге по завещанию все свое состояние, что, в соединении с ее приданым, и составило то богатство, которое считалось далеко не последним в Тифлисе…

Неожиданное появление в зале прислуги отвлекло княгиню от воспоминаний: ей доложили о прибытии нового гостя. «Пора, давно пора! – подумала она, – хотя мало ли что могло помешать!»

Быстро встав с кушетки, Софья Дмитриевна, цыкнула на тапера, и тот замолчал, боязливо оглянувшись по сторонам, приблизилась к высокому зеркалу венецианской работы, высотой чуть ли не в два аршина, выпрямила спину, привела в порядок волосы, попудрилась и положила на щеки немного румян. Глядя на свои обнаженные плечи и руки, княгиня подумала, что, несмотря на годы, она все еще хороша. Холодно подняв голову, она плотоядно усмехнулась, а затем, полная надежд, стремительно вышла в парадную.

– Батюшки, вы ли это, Илья Ефимыч? – молвила она, театрально всплеснув руками, чтобы показать, как приятно удивлена оному визиту. И изобразила на лице одно из тех выражений глубокой задумчивости, какие всегда имели успех.

Он склонился и припал долгим почтительным поцелуем к ее протянутым пальчикам с накрашенными ногтями. Принимая букет цветов, она сделала ему грациозный книксен:

– Ну наконец-то-с! Радость-то какая! Вы теперь важная персона. Тут, в Тифлисе, у нас только и разговоров, что о ваших успехах. Что же вы робеете, как влюбленный мальчик? Ну проходите же, Илья Ефимыч, милости просим от всего сердца! Чувствуйте себя как дома! Нечего на пороге стоять, прошу, прошу! Осторожней, ступенечки, сюда… сюда… – и, суетливо повернувшись по направлению к зале, громко воскликнула:

– Господа дорогие! Прошу внимания! Вы только поглядите, кто к нам пожаловал! Сам Репин! Да-да, тот самый Репин Илья Ефимыч!

В бархатном малахитовом платье, сверкавшем сине-зеленым блеском, который пленяет художников и эстетов, и отделанном по последней моде так, что могло бы выдержать какую угодно женскую критику, Софья Дмитриевна держалась прямо, как стрела, и во всей ее осанке виднелась гордость древнего рода Рюриковичей. У художника взгляд цепкий и быстрый, нежный и мечтательный, оценивающий и глубокий, – он проникает в самую суть предмета или явления, даже самого тривиального. Он видит прекрасное. Да и уродливое он тоже видит, без этого не обойтись. Так, сквозь кисею покрывала, спускавшегося на лоб княгини, Илья Ефимович разглядел множество светлых нитей в волнистых темных волосах, а на лице ее, сквозь толстый слой крема пробивались наружу признаки неизбежного увядания: это были и едва заметные бороздки под веками после дурно проведенной ночи, и дряблые складочки на шее, искусно спрятанные под широкую бархатку медальона, и надменные морщины вокруг большого рта. Все указывало на то, что женский век Софьи Дмитриевны подходит к концу. Он замешкался на мгновение: хозяйка дома подметила это и слабый румянец покрыл ее бледные щеки. Каждое утро, едва проснувшись, она становилась перед зеркалом и с отвращением взирала на свое усталое, бескровное лицо: ах, как же сильно ей хотелось, чтобы это лицо было таким же восхитительным для нее, каким оно было для публики вперемешку с кремами, помадой и тушью…

– Вы удивились, друг мой, увидев меня такой? Ужель вы находите меня постаревшей? – дрожащим от волнения голосом произнесла она и приложила лорнет к своим близоруким глазам. Несмотря на жару, Репина обдало холодом, однако он сумел ничем не выдать охватившего его разочарования. Он хотел ответить, что для него она не может быть старой, но только взглянул на нее глазами, полными такой нежности, что она все поняла и лицо у нее загорелось лучами торжества.

– Ну проходите же, дорогой Илья Ефимыч, покорнейше просим от всего сердца! – продолжала суетиться княгиня, открывая гостю свои объятия. – Господа, минуточку внимания! Пред вами тот, чье признание простирается далеко за пределы империи. Художник редкостного таланта – Илья Ефимович Репин! Прошу любить и жаловать!

Маленькая неловкость первой минуты скоро рассеялась. Стреляли пробки в потолок, и нежное, необременительное для желудка холодное шампанское лилось в широкие бокалы, искрясь и пенясь в свете зажженных для красоты шандалов. Навсегда прославивший свое имя создатель бессмертных шедевров был представлен почтенной публике. Та в слепом восторге привечала его кивками и улыбками, чокалась бокалами, рассыпаясь в любезностях, пялилась, как на диковинку, и не переставала безмерно дивиться его виду: их гость – небольшого роста сухощавый человек в простом светло-сером костюме, со слегка вьющимися волосами, бородкой и рыжими усами, на лице – постоянная приветливая улыбка, а в движениях – особые, поразительно живые манеры, не такие, как у других. Так вот он каков, Репин! Казалось невероятным, что знаменитый художник, самое имя которого для множества людей считается ныне синонимом гения, может так легко и свободно, с такой обаятельной скромностью сбросить с себя всю свою славу и, будто и не знает, что он – Репин, как равный к равным, взять да и завернуть на это собрание к еще безвестным миру персоналиям.

Сам же он в тот день чувствовал себя то ли великим князем, принимающим поклоны от подданных, то ли слоном из басни Крылова, которого «по улицам водили, как будто напоказ». Ему приходилось ласково отвечать на обращаемые со всех сторон к нему почтительные поклоны, пожимать направо и налево руки, пить, благодарить за внимание и опять пить: за его приезд, за дружбу, за искусство, за любовь. Молодые барышни пили и не пьянели, а только раскраснелись. И только тапер, опрокинувший в себя бокалов шесть или семь, не мог удержаться, чтобы не болтать чего-нибудь лишнего, непристойного: то примется дразнить кого-нибудь рифмой и приговорочкой, нисколько не замечая цыканья хозяйки дома, то расскажет глупый анекдот или шутку, отчего молоденькая княжна Чиковани хихикает без причины, точно бог весть какую умную фразу изрек музыкант, а княгиня Эристави, урожденная Тамамшева, и княгиня Туманова недоуменно переглядываются между собой и пожимают плечами. Сама же хозяйка салона все это время цедила по капле в рот шампанское, вздыхала, отдувалась, обмахивалась веером и, словно строгая матрона, сердито поглядывала на своих завсегдатаев, которые на ее глазах отважились беспардонно фамильярничать с ее гостем. Главным образом это касалось одной заносчивой кисейной барышни в голубом платье с нешироким кринолином, перчатках, туфельках и миленькой изящной шляпчонке, слишком многое о себе возомнившей и оттого, должно быть, позабывшей, что у нее пять поколений мещанских родственников на лбу нарисованы. Ну, право же, думала она, Илья Ефимович не должен давать права над собою смеяться людям, которые не стоят его мизинца!..

– Dansons! – в какой-то момент провозгласила она по-французски, умея свободно справляться с этим языком, – и замерла в победоносной позе, с горделиво приподнятой головой, окидывая быстрым взглядом блестящее сообщество. – Будем танцевать!

Тапер, подняв свое тело, нехотя потащил его к инструменту. В танцах заезжий гость принял самое оживленное участие – до них он страсть как был охоч! – и смешил всех своей непоседливостью, когда, оставив свою даму на одном конце залы, ловко скакал вокруг самого себя, или, живописно изогнувшись, выделывал, щелкая по зеркальному паркету каблуками, соло, и, раскрасневшись, встряхивал плечами в такт музыке; и как, геройски полуобернувшись к Софье Дмитриевне, наступал на чужие каблуки и платья; как потом он стремительно мчался, весело кружась и толкая других танцоров, к покинутой даме, и та, приподняв свою тонкую руку, скользнувшую по рукаву его пиджака, со счастливой улыбкой склонила голову почти к самому его плечу и, легкая, как птичка, помчалась с ним по паркету громадной залы. За ними мчались длинной вереницей другие пары. Усталый тапер ударял по клавишам как в бреду, по механической привычке, но ни разу не сбился с такта. Плясали мазурку, краковяк, трепак, сальтореллу, приседали гопак и чеканили бойкую лезгинку. Затем красивым басом петербургский гость затянул украинскую песню. После шампанского и танцевальных оргий у него сильно кружилась голова.

Конец ознакомительного фрагмента.