Чтение онлайн

Охранник приоткрыл калитку, едва мы оказались в зоне «поражения». Отделался молчанием, отступил во мрак. Мы шли по освещенной лунным светом дорожке. Несуразная глыба вырастала из-за деревьев. Нелепая ротонда северного крыла, ломаные спирали оконных проемов, нагромождение кубов на крыше. Очертания чудовищных скульптур дрожали в хрупком воздухе. Черные качели, похожие на виселицу. Раздался скрип гравия. Все ближе, громче. Казалось, что громадная статуя Командора сейчас вырастет из-за угла… Мы встали, решив выждать. Рука Варвары нервно подрагивала.

Нарисовалась фигура садовника Тыниса. Он тащил на плече спиленный ствол какого-то чахлого деревца. Обогнул ротонду, потащился мимо парадного крыльца.

– Пора закрывать этого типа, – неловко пошутил я. – За ношение ствола.

Варвара тяжело дышала. Садовник с идиотской штуковиной на плече производил впечатление законченного маньяка. Он волокся мимо крыльца, когда из дома выскользнула тень. Человек хотел спуститься, но при виде садовника передумал. Спрятался за колонну, выждал, пока громоздкая конструкция из человека и растения проследует мимо. Бесшумно сбежал с крыльца, двинулся по центральной дорожке, вскоре растворился в зарослях.

– Ворген, – справедливо подметила Варвара. – К воротам пошел. И не боится же ходить по темному лесу…

– Но опасается садовника, – тонко подметил я. – Особенно в условиях темного времени суток и ограниченной видимости.

– И что это должно значить?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Но в доме явно протекает многопользовательская игра. Что ж, как говаривал незабвенный Стивен Кинг, жизнь штука страшная, но интересная. Зайдем в дом?

Злостные миазмы струились по холлу. Сновали невнятные тени, рябило пространство. Мы замерли посреди холла, когда с лестницы что-то слетело и скачками подалось в северное крыло. Растворилось в черном прямоугольнике проема.

– Что за хрень такая? – не разобрался я.

– Наше чахлое и анемичное создание, – объяснила Варвара. – Вырвалось из когтистых лап гувернантки.

Как в воду глядела Варвара. Едва лишь мальчик скрылся из вида, по лестнице зацокали каблуки. Объявилась еще одна фигура – вполне подходящая, чтобы, встретив такую в условиях «ограниченной видимости», схлопотать инфаркт. Гувернантка торопливо семенила вслед за мальчиком. Прошла мимо нас.

– Марио! – грозный окрик взмыл к потолку, разбежался по стенам. – Марио, а ну вернись! Сколько раз я тебе говорила, что после ужина есть нельзя!

Нас овеяло гневным ветром. Гувернантка скрылась в коридоре. Далеко в тумане хлопнула дверь буфетной.

– Бедный голодный ребенок, – пожалела чертово отродье Варвара. – Знаешь, Андрюша, мне кажется, что мальчику просто крупно не повезло с родительницей и надсмотрщицей. Кабы не эти злые люди, он бы рос приличным мальчуганом.

– Ну, не знаю, – засомневался я. – Если у Гитлера или Пол Пота что-нибудь подправить в детстве, то и там, глядишь, ничего бы не случилось. Впрочем, у Гитлера и Пол Пота что-либо подправлять уже поздно.

– А у мальчика можно, – хмыкнула Варвара. – Вот только кто займется?.. Знаешь, мне кажется, за сутки эти люди начали дичать. Прислуга мертва, новую принять не успели, да и не всякая отважная женщина сюда пойдет, самим приходится добывать пищу, наводить порядок…

Я сомневался, что Изабелла или Генрих точно представляют, что такое веник и с какого конца за него браться. Видимо, садовник и гувернантка выполняют несвойственную работу…

История повторялась с точностью до смешного (или до страшного). Из картинной галереи сочился свет. Мы не смогли пройти мимо изящных искусств. В коридоре, озаренном фиолетовым мерцанием, никого не было. Причудливые картины взирали со стен. Мы заглянули паровозиком в одну замкнутую комнату, в другую. Изабелла стояла в третьей, неподвижная, скрестив на груди холеные руки, рассматривала картину, которая висела на стене в гордом одиночестве. Художник изобразил пожилую даму в средневековом кринолине. Привычное совмещение несовместимого. Большая часть картины была выписана небрежно, жирными мазками. Дамский кринолин и окружающие детали воспринимались только издали, при ближайшем рассмотрении картина превращалась в загадочную абракадабру. Взбитая ядерным взрывом прическа, сигарета в лежащей на коленях руке: неестественно длинная, с раструбом на конце. Хищно загнутые ногти. Багровый закат за спиной дамы прорезали вспышки молний, метеоритные дожди, ураганы, смерчи, летящие с распростертыми конечностями люди… И только лицо пожилой особы, представленное в изометрии, было выписано с особой тщательностью. Дряблая кожа с разводами пигментных пятен, уродливая асимметрия в лице, тонкий аристократический нос с перекошенными ноздрями, мутные глаза, высокий лоб, превращающий старуху в какую-то инопланетную агентессу…

– Тревожная картина, – прошептала Варвара.

Женщина резко повернула голову. Страх мелькнул в затуманенных глазах.

– Это вы, фу-у… Зачем так пугать, господа?

– Простите, Изабелла, – раскланялся я. – Завернули, как водится, на огонек. Ваша тяга к прекрасному превращается в систему.

Она нахмурилась, потерла лоб, пытаясь что-то вспомнить.

– Подождите, а вы…

– Отпустили, – вкрадчиво сказал я. – Не тянем на безжалостных убийц. А разве полковник Конферо вам не говорил?

– Ах, точно, – вспомнила она. – Простите, господа, я сегодня вся такая… – она изобразила изящной ручкой нечто порхающее, – меланхолия, господа соотечественники. Стыдно признаться, но сегодня у меня… день рождения, – пятнышки румянца заплясали на аппетитных щечках.

– Да что вы говорите? – изумилась Варвара. – Поздравляем, Изабелла. К сожалению, мы не знали, а то непременно купили бы подарок.

– Нет уж, спасибо, – усмехнулась женщина. – Мне достаточно подарков по жизни.

– Вы так внимательно смотрели на эту картину, – негромко сказала Варвара – Эта женщина для вас что-то значит?

– Она мне кого-то напоминает, – неуверенно заметил я. – Хотя, возможно, в голове уже все запуталось…

– Эта женщина значит очень многое, – так же тихо сказала Изабелла. – На ней Гуго изобразил нашу мать.

– Не может быть, – ахнула Варвара.

– Может, Варвара, – сурово сказал я. – Всмотрись в лицо почтенной женщины. Самым непостижимым образом оно сочетает в себе черты троих людей. Эти люди, в принципе, не похожи друг на друга, хотя и являются близкими родственниками. Их объединяет мать. Она каждому любезно предоставила что-то от себя. Ну что ж, Изабелла, убедительное доказательство, что все вы – Гуго, Генрих и вы – действительно являетесь близкими родственниками.

– А были сомнения?

– У нас – нет. Но если представить на минутку, что у кого-то появились бы…

– Наша мама родом из Львова, – вздохнула Изабелла. – Хотя никакая она не хохлушка. Ужасная русско-еврейско-голландская смесь… Сейчас бы ей было семьдесят пять. Мы с Генрихом поздние дети. Она эмигрировала… вернее, бежала из СССР в шестьдесят пятом, пожила в Бельгии – бывшей Фландрии, немного во Франции, в Монако. Мы с Гуго – сводные брат и сестра, от разных отцов, но отцы давно умерли, прочих детей не было.

– А Генрих?

– Родная кровь, – усмехнулась Изабелла. – Мать скончалась восемь лет назад, в доме престарелых во французской Ривьере. А писать ее Гуго начал лет двенадцать назад. Несколько раз бросал картину, потом опять брался, в общей сложности он потратил на нее года четыре.

– Так долго? – удивилась Варвара.

– Обычный творческий процесс, – объяснил я. – Великий Леонардо десять лет выписывал свою Мону Лизу.

– Почему?

– Так лезут отовсюду. То водокачку им изобрети, то кран подъемный, то карту Камчатки нарисуй, летать научи…