Чтение онлайн

Вот под этим предлогом мы и отправились навестить дона Хуана Риберо, однако ж, нашли его мастерскую закрытой и с вывеской «продаётся». Соседний парикмахер нам пояснил, что учитель перестал работать, потому как у человека развилась катаракта на обоих глазах, но, тем не менее, дал нам адрес, по которому мы и пошли с ним повидаться. Мастер жил в одном из зданий на улице Монашенок, которое, надо сказать, знавало и лучшие времена. Теперь же оно представляло собой устаревшую, с изредка встречающимися в ней призраками постройку. Некая служащая провела нас через несколько сообщающихся между собой комнат, покрытых коврами от пола до потолка, на которых висели многочисленные фотографии Риберо. Так мы дошли до гостиной, обставленной старинной, из красного дерева, мебелью и обитыми плюшем шатающимися креслами. Нигде не было зажжённых ламп, отчего нам потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к скудному освещению, и только затем мы еле различили сидевшего с котом на коленях у окна учителя, в которое всё ещё проникали последние отблески уходящего вечера. Пожилой человек встал и уверенно подошёл ближе, чтобы поприветствовать нас; ничто в походке мастера не выдавало его слепоты.

– Сеньорита дель Валье! Простите, теперь вы сеньора Домингес, так ведь? – воскликнул он, протягивая ко мне обе руки.

– Аврора, учитель, всё та же Аврора, - возразила я, обнимая его. Практически сразу я представила наставнику доктора Радовича и рассказала о желании последнего научиться хорошо фотографировать, что в медицинских целях доктору было крайне необходимо.

– Я уже не могу ничему научить, друг мой. Небо наказало меня по самому больному месту, оно лишило меня зрения. Только представьте себе слепого фотографа, какая ирония!

– Вы ничего не видите, учитель? – несколько обеспокоенная, спросила я.

– Глазами я уже ничего не вижу, однако ж, всё ещё смотрю на этот мир. Скажите же мне, Аврора, изменились ли вы? И как выглядите теперь? Самый ясный образ, что сохранился о вас у меня, это девчушка тринадцати лет, стоявшая строго перед дверью моей мастерской, и упрямая, точно мул.

– Я и сейчас всё та же, дон Хуан, робкая, глуповатая и упорная.

– Нет, нет же, скажите мне, например, как вы причёсаны и какого цвета ваш наряд.

– Сеньора одета в белое, практически невесомое, платье с кружевной отделкой. Правда, я не знаю, из какой оно ткани, потому что совершенно в них не разбираюсь, а её талию подчёркивает жёлтый пояс в цвет банта на шляпе. Я вас уверяю, она выглядит настоящей красавицей, - сказал Радович.

– Вы уж так меня не стыдите, доктор, я вас умоляю, - прервала я его.

– Вот у сеньоры и зарделись щёчки… - добавил молодой человек, и оба одновременно рассмеялись.

Учитель позвонил в колокольчик, и практически сразу к нам вошла служанка, принеся по чашке кофе. Мы все вместе очень занимательно провели время, разговаривая о новой технике и фотоаппаратах, что вовсю используются в других странах, и о том, до чего ушла вперёд научная фотография, - казалось, дон Хуан Риберо по-прежнему был в курсе всех текущих событий.

– Аврора обладает как силой и сосредоточенностью, так и терпением - эти качества как раз и требуются каждому художнику. Вдобавок, я полагаю, что то же самое нужно и хорошему врачу, вы со мной согласны, правда же? Попросите её показать вам свою работу, доктор, она – девушка скромная, и никогда этого не сделает, если вы сами не будете настаивать, - намекнул учитель Ивану Радовичу, когда мы уже прощались.

И через несколько дней случай всё это осуществить подвернулся сам по себе. Моя бабушка проснулась на рассвете с ужаснейшими болями в животе, снять которые не удалось даже привычными успокоительными средствами. Нам только и оставалось, что позвать Радовича, кто незамедлительно и прибыл. Осмотрев пациентку, он прописал ей сильную по своему действию смесь на основе опиума. Мы оставили больную отдыхать в кровати, а сами вышли из комнаты, и уже за дверью врач мне объяснил, что в этом случае речь идёт об очередной опухоли. Все понимали, что больная уже слишком стара и вряд ли выдержит повторную операцию и, скорее всего, не перенесёт анестезию; в данном случае оставалось лишь стараться контролировать боль и всячески помогать бедной женщине, чтобы та спокойно умерла. Я лишь хотела знать, сколько времени осталось жить моей бабушке, однако ж, определить подобное оказалось нелегко, потому что, несмотря на возраст, она всё ещё была женщиной сильной, а опухоль росла крайне медленно. «Готовьтесь, Аврора, ведь летальный исход может наступить буквально через несколько месяцев», - сказал тогда врач. Услышав такое, я просто не могла не заплакать. Сколько себя помню, Паулина дель Валье была единственной моей опорой в этом мире, уйди она, как я сразу же окажусь в какой-то неопределённости, и тот факт, что Диего считался моим мужем, не только не облегчал моё ощущение полного краха, а, скорее, напротив, лишь увеличивал его. Радович передал мне её носовой платок и на какое-то время онемел сам, не глядя на меня и смущённый моим же плачем. Я заставила его пообещать предупредить меня своевременно, чтобы я смогла приехать сюда из деревни и побыть вместе с бабушкой в её последние минуты жизни.

Опиум оказал на больную своё действие, отчего она быстро успокоилась; когда бабушка уже спала, я проводила Ивана Радовича к выходу. В дверях он спросил, можно ли ему остаться ещё на немного, потому как у него в запасе есть целый свободный час, а на улице теперь невыносимо жарко. Адела проспала всю сиесту, а Фредерик Вильямс отправился поплавать в клуб, отчего огромный дом на улице Армии Освободителей казался застывшим кораблём. Я предложила доктору стакан оршада, после чего мы расположились на веранде, украшенной папоротниками и клетками с птицами.

– Посвистите, доктор Радович, - намекнула я ему.

– Что значит посвистите? И зачем это?

– Согласно индейскому поверью свистом можно призвать ветер. А нам крайне необходимо дуновение свежего ветерка, чтобы хоть немного облегчить жару.

– Я-то свистну, а вот вы, тем временем, принесите-ка мне свои фотографии, а? Мне бы очень хотелось на них взглянуть.

Я сходила за несколькими коробками, села рядом с доктором и попыталась объяснить ему свою работу. Первым делом я показала несколько фотографий, отснятых в Европе ещё тогда, когда меня более интересовала эстетическая сторона процесса, нежели содержание самих снимков. А затем мы перешли к платиновым оттискам, запечатлевшим на века виды Сантьяго, а также индейцев и жильцов поместья. Снимки семьи Домингес мы просматривали под самый конец. Он вглядывался в фотографии столь же внимательно, как и осматривал мою бабушку, время от времени спрашивая то одно, то другое. Особенно доктор задержал свой взгляд на фотографиях семьи Диего.

– А кто вот эта красивая женщина? – захотел узнать молодой человек.

– Сюзанна, супруга Эдуардо, моего деверя.

– А это, полагаю, и есть сам Эдуардо, правда? – сказал он, указывая на Диего.

– Нет, это как раз Диего. С чего вы предположили, что он муж Сюзанны?

– Я не знаю, мне всего лишь так показалось…

Этим же вечером я разложила фотографии на полу и часами на них смотрела. Тогда я пошла спать непозволительно поздно и к тому же немало огорчившись.

Я была вынуждена распрощаться с моей бабушкой, потому что пришло время возвращаться в Калеф'y. Когда наступил обласканный солнцем декабрь, столь характерный для Сантьяго, Паулина дель Валье почувствовала себя намного лучше – очень уж долго длилась эта зима, которая и навеяла на неё одиночество – и пообещала навестить меня вместе с Фредериком Вильямсом после Нового года, а не проводить всё лето на пляже, как поступали те, кто мог сбежать из Сантьяго в период самого солнцепёка. Женщина настолько хорошо себя чувствовала, что даже поехала вместе с нами на поезде до Вальпараисо, где мы с Аделой сели на корабль, отправлявшийся на юг.

Мы вернулись в деревню до Рождества, потому что никак не могли отсутствовать на самом важном в году празднике для семьи Домингес. Далеко не за один месяц до торжества донья Эльвира начала распределять подарки для крестьян, сделанные собственными руками дома или же купленные в городе: одежда и игрушки для детей, ткани на платье и шерсть для женщин, различные инструменты для мужчин. В это время, как правило, делили между собой животных, мешки с мукой, картофель, головки сахара, иначе называемые чёрный сахар, бобы и кукурузу, сушёные фрукты и высушенное мясо. Людям раздавали парагвайский чай на травах, соль и уложенные в формочки сладости из айвы, приготовленные в огромных медных тазах на разожжённом под открытым небом костре. Жильцы земельного владения прибыли сюда с четырёх сторон света, а кое-кто из них вместе со своими жёнами и детьми добирался на этот праздник не один день. Забивали крупный рогатый скот и коз, варили картофель и свежие кукурузные початки, готовили по особому рецепту фасоль в горшочках. Мне поручили украшать цветами и сосновыми ветками длинные, расставленные во внутреннем дворе, прилавки и подготовить кувшины с разбавленным подслащённой водой вином, что никак не опьяняло взрослых, и которое дети пили, смешав то с обжаренной мукой. Пришёл и священник, кто решил остаться здесь на два-три дня, совершая обряд крещения над новорождёнными, исповедуя грешников. Он венчал уже живущих вместе людей и порицал прелюбодеев. В полночь на 5 декабря мы все присутствовали на рождественской службе, проходившей на свежем воздухе перед наскоро сооружённым алтарём, потому что все желающие просто не вмещались в единственную небольшую часовню, находившуюся на территории поместья. На рассвете, после сытного завтрака, состоящего из кофе с молоком, свежеиспечённого хлеба, сливок, мармелада и созревающих летом фруктов, все двинулись в радостном шествии, посвящённом Божественному младенцу, в котором каждый смог облобызать Его фаянсовые ноги.

Дон Себастьян во всеуслышание объявил семью, более остальных выделяющуюся своим поведением и манерами, которой и вручил фигуру Божественного младенца. И отныне целый год, от Рождества до Рождества, хрустальная урна с небольшой статуей будет занимать почётное место в хижине этих крестьян, призывая на всех них божественное благословение. Пока она находилась в семье, ничего плохого с хозяевами не могло случиться. Дон Себастьян устраивал всё так, чтобы у каждой семьи в поместье была возможность какое-то время сохранить статую под своей крышей. В этом году мы ещё и решились на аллегорическую театральную постановку, посвящённую наступлению двадцатого века. В ней были задействованы все члены семьи, за исключением доньи Элвиры, уже слишком слабой женщины, и Диего, кто предпочёл взять на себя ответственность за техническую сторону дела, а точнее, за освещение и цветные занавески. Дон Себастьян, будучи в очень хорошем настроении, согласился исполнить печальную роль Старого года, вечно что-то бормочущего себе под нос, а один из детей Сюзанны – всё ещё в пелёнках – олицетворял собой наступающий Новый год.

Каким-то образом услышав о бесплатной еде, здесь же появились и несколько малокультурных индейцев. Эти люди были совсем нищими – ведь на данный момент уже потеряли свои земли, а прогрессивные планы правительства обходили их стороной – однако ж, будучи гордыми, те прибыли не с пустыми руками. Они принесли несколько яблок, пряча их под накидками, которые нам и предлагали все насквозь потные и в сальных пятнах, а ещё мёртвого кролика, источавшего зловонный запах мертвечины, да несколько тыкв, приготовленных умело и с любовью. Кроме этого гости вручили и ликёр с добавлением в него небольшого количества фруктов фиолетового цвета, которые приходилось жевать и выплёвывать в ковш, смешанными со слюной, а затем в подобном виде оставлять всё это бродить на какое-то время. Пожилой вождь индейского племени, касик, шёл впереди вместе со своими тремя жёнами и собаками. Вдобавок его сопровождали ещё и два десятка членов племени, мужчины которого не выпускали из рук копий и, несмотря на длящиеся уже четыре века беззакония и беспорядки, сохранили свой устрашающий вид. Местные женщины были далеко не робкими и старались вести себя столь же независимо и могущественно, как и мужчины. Здесь между людьми наблюдалось равенство полов, чему с особой радостью аплодировала Нивея дель Валье. Они церемонно приветствовали нас на своём языке, называя «братом» как дона Себастьяна, так и его детей, которым говорили «добро пожаловать» и приглашали принять участие в пиршестве. Однако за людьми из племени приходилось пристально следить, потому что при малейшем проявлении невнимательности те сразу принимались за воровство. Мой свёкор утверждал, что местные жители обделены чувством собственности, ведь те привыкли жить общиной и делиться. Диего же, слыша подобное, ссылался на то, что индейцы, столь проворные до чужого добра, никому не позволяют прикасаться к собственному богатству. Опасаясь, что люди напьются, отчего опять станут неистовыми, дон Себастьян предложил касику бочку с водкой в качестве стимула, что заставил бы всех скорее уйти, потому что люди в любом случае не смогли бы открыть её на территории хозяина. Тогда индейцы сели в сторонке обширным кругом и стали есть, пить, курить из одной и той же трубки, а также вести длинные беседы, которые, впрочем, никто не слушал. Тем не менее, приглашённые предпочитали не смешиваться с жильцами из Калеф'y, хотя находившиеся здесь дети резвились все вместе. Этот праздник как предоставил мне возможность сфотографировать индейцев, подключив к делу свой утончённый вкус, так и подружиться с некоторыми женщинами. Общаясь с ними, я предполагала, что рано или поздно мне будет позволено навещать их в стоящем на противоположном берегу озера лагере, где все и устроились, чтобы провести это лето. Когда приходили в негодность пастбища либо же просто надоедал пейзаж, люди вырывали из земли поддерживающие навесы палки, сворачивали ткани палаток и с таким багажом отправлялись на поиски новых пристанищ. Если бы я проводила время вместе с ними, возможно, все бы и привыкли к моему присутствию и к фотоаппарату. У меня возникло желание запечатлеть на снимках местных жителей, занятых своими повседневными делами. Подобная мысль не могла не навести страх и ужас на моих свёкра и свекровь, потому что здесь так и витали разного рода волнующие кровь истории об обычаях и традициях этих племён, в которых от терпеливого труда миссионеров осталась, к сожалению, лишь видимость.