Чтение онлайн

Аманда Лоуэлл никогда не обращалась со мной, как с девочкой, с самого начала та воспринимала меня всерьёз. Ведь и её пленяла фотография, которую до сих пор никто не считал видом искусства; надо сказать, для многих это было всего лишь очередной штуковиной из разряда взбалмошного старья, столь характерного нынешнему фривольному времени. «Я и так слишком потрёпана жизнью, чтобы ещё изучать искусство фотографии, а у тебя, Аврора, свежий взгляд и всё впереди, ты можешь объективно смотреть на мир и остальных заставить видеть его по-твоему. Понимаешь, действительно хорошая фотография всегда рассказывает историю, заставляет ясно взглянуть на место, событие, состояние души, и, в целом, намного богаче, нежели кипы страниц печатных изданий», - говорила мне эта женщина. Для бабушки же, напротив, моя страсть к фотографии была всего лишь очередным подростковым капризом, и она гораздо более интересовалась тем, чтобы подготовить меня к браку, начав хотя бы с подбора приданого. Она устроила меня в школу для сеньорит. Там я посещала ежедневные занятия и обучалась изящно подниматься и спускаться по лестнице, красиво складывать салфетки для званого обеда. Нам рассказывали и как сообразить подходящее ближайшему событию меню, организовывать салонные игры и оформлять цветочные букеты. Именно эти навыки моя бабушка считала вполне достаточными для того, чтобы в браке всегда быть на коне. Ей нравилось делать покупки, отчего целые вечера мы проводили в бутиках, выбирая женские наряды, хотя это вечернее время я бы потратила куда лучше, если бы бегала по Парижу с фотоаппаратом в руке.

Я даже не знаю, каким образом мне удалось прожить этот год. Когда стало всем очевидно, что Паулина дель Валье оправилась от своих болячек, а Фредерик Вильямс начал хорошо разбираться в древесине, подходящей для постройки тоннелей, где бы хранилось вино, а также в производстве сыров, от самых смрадных и до слишком дырчатых, мы познакомились с Диего Домингесом. Он случайно оказался рядом на очередном танцевальном вечере, что устроило дипломатическое представительство Чили, приурочив тот к 18му сентября, дню независимости страны. Перед этим я провела нескончаемые часы в руках парикмахера, соорудившего на моей голове башню из локонов и косичек, украшенных жемчужинами, что было настоящим подвигом, если принять во внимание, что мои волосы очень похожи на лошадиную гриву. Мой наряд представлял собой воздушное творение наподобие пирожного меренга, усыпанного бусинками, которые за ночь, конечно же, оторвались и разлетелись по полу зала дипломатического представительства, точно блестящая галька. «Видел бы тебя сейчас твой отец!» - воскликнула моя бабушка, когда я закончила приводить себя в порядок. Сама она нарядилась с ног до головы в свой любимый цвет, цвет мальвы, повесив на шею торчащий в разные стороны розовый жемчуг, а голову украсила накладными пучками, лишь отдалённо напоминавшими тон красного дерева. Невозможно было не заметить её безупречные фарфоровые зубы и вельветовую накидку, отороченную агатом сверху донизу. Женщина появилась на танцевальном вечере под руку с Фредериком Вильямсом; меня же вёл какой-то матрос с корабля, принадлежавшего чилийской эскадре. Молодой человек отдавал визит вежливости Франции, хотя в его внешности не было ничего примечательного. Так, мне не удалось запомнить даже черты лица и имя юноши, который по собственной инициативе взял на себя задачу проинформировать меня о применении секстанта в целях мореплавания. И воистину наступило столь желанное облегчение лишь тогда, когда Диего Домингес встал столбом перед моей бабушкой, представился той своей полной фамилией, вежливо спросив, можно ли со мной потанцевать.

Молодого человека, конечно же, звали совсем не так; в истории, что я пишу, я намеренно изменила его имя, потому что до сих пор не стоит распространяться обо всём том, что касается семьи юноши и его самого. Будет достаточно знать, что таковой вообще существовал, что его история правдива и когда-то действительно имела место, и что я его простила. В глазах Паулины дель Валье блеснул энтузиазм, стоило той лишь увидеть Диего Домингеса, потому что в кои-то веки у нас на горизонте появился вполне приемлемый претендент, сын известных людей, разумеется, богатый и с безупречными манерами поведения, к тому же настоящий красавчик. Бабушка одобрила наше общение, и лишь после этого он протянул мне руку, и мы целиком и полностью погрузились в танцевальную среду. После первого вальса сеньор Домингес взял мою записную книжку для танцев и заполнил её своим микроскопическим почерком, удалив одним росчерком пера как знатока в секстантах, так и всех остальных кандидатов. После этого случая я уже внимательнее посмотрела на молодого человека и, надо сказать, при выпавшей мне возможности разглядела его очень хорошо. Так, юноша отличался силой и пышущим здоровьем, был наделён природой приятными чертами лица, голубыми глазами и мужественной поступью. Но, несмотря на это, в своём фраке молодой человек казался весьма неуклюжим, хотя и уверенно двигался, и хорошо танцевал. Ладно, танцевал он, в любом случае, гораздо лучше меня, пляшущей точно гусь, несмотря на годы упорных занятий в школе для сеньорит. Вдобавок, подступившее смущение ещё больше увеличивало мою неловкость в движениях. В этот вечер я почувствовала, что как никогда страстно влюблена, и мной полностью завладело ошеломление первой любви. Диего Домингес, крепко держа за руку, вёл меня по танцевальной площадке, не переставая смотреть в глаза с интересом и практически не раскрывая рта, потому что все его намерения вступить в диалог неизменно разбивались о мои односложные ответы. Присущая мне робость была настоящим мучением, я просто не могла выдерживать его взгляд и совершенно не знала, на чём сосредоточить свой. Стоило лишь почувствовать жар дыхания молодого человека, обдававший мои щёки, как у меня тут же подкашивались ноги; мне приходилось отчаянно бороться с искушением немедленно выбежать оттуда и спрятаться под каким-нибудь столом.

Вне всяких сомнений я лишь исполняла свою грустную роль, а этот несчастный молодой человек втёрся в моё пространство ввиду собственного бахвальства во что бы то ни стало внести своё имя в мою записную книжку для танцев. В какой-то момент я даже сказала юноше, что тот вовсе не обязан со мной танцевать, если не желает. На что он просто разразился смехом, причём единожды за весь вечер, и спросил, сколько мне лет. Я ещё никогда не была в объятиях мужчины, как никогда и не ощущала давление мужской ладони на изгибе своей талии. Мои руки покоились одна на плече молодого человека, а другая в его одетой в перчатку руке - обе лишённые лёгкости лесной голубки, которой всё пыталась добиться моя преподавательница по танцам, потому что он решительно прижимал меня к себе. Когда выпадали краткие передышки, молодой человек предлагал мне бокалы шампанского, что я и выпивала, потому как не осмеливалась от них отказаться. Надо ли говорить, что в результате, я куда чаще наступала ему на ноги во время танцев. Когда уже под конец праздника заговорил министр Чили, чтобы произнести тост за свою далёкую родину и за прекрасную Францию, Диего Домингес занял место позади меня. И занял его столь близко, сколько то ему позволяла опушка моего платья для танца меренге, и прошептал куда-то в шею, что я «просто прелесть», или что-то ещё в таком духе.

В последующие дни Паулина дель Валье обратилась к своим друзьям-дипломатам, чтобы разузнать у них, и при этом ни капли не стесняясь, всё, что можно о семье и предках Диего Домингеса. Она хотела осуществить задуманное ещё до того как разрешить молодому человеку сопровождать меня на конной прогулке по Елисейским полям под присмотром её самой и дяди Фредерика, неподалёку расположившихся в экипаже. После четырёх мы все лакомились мороженым, устроившись под зонтиками от солнца, бросали хлебные крошки уткам и заодно договорились прямо на этой же неделе сходить в оперу. Так, от прогулки к прогулке и поедая мороженое, мы дожили до октября. Диего путешествовал по Европе, посланный отцом в обязательное странствование, в которое хотя бы раз в жизни пускались практически все молодые чилийцы высшего класса, чтобы слегка встряхнуться. Объехав несколько городов, посетив избранные музеи и соборы лишь бы выполнить долг и сполна насытившись ночной жизнью с пикантными выходками гуляющих, которые, скорее всего, излечили бы его навсегда от подобного порока и впоследствии предоставили бы почву, чтобы при случае нашлось бы чем похвастаться перед корешами, молодой человек был вполне готов вернуться в Чили, где, наконец, решил взяться за ум, начать работать, жениться и обзавестись собственной семьёй. Если сравнивать с Северо дель Валье, в кого я была влюблена в детстве, Диего Домингес на его фоне выглядел настоящим дурачком; а если молодого человека поставить рядом с сеньоритой Матильдой Пинеда, тот и вовсе оказывался малокультурным. Я же была далеко не в таком положении, чтобы проводить подобные сравнения: меня не покидала твёрдая уверенность в том, что непременно встречу идеального человека, и едва ли могла поверить в вот-вот произойдящее чудо, и мужчина вдруг обратит на меня своё внимание. Фредерик Вильямс высказал мнение, что, мол, совсем неблагоразумно хвататься за первого встречного, тем более, я ещё очень молода, и вдобавок не наблюдается никакого недостатка в поклонниках, из которых можно спокойно выбрать подходящего. Бабушка же, напротив, утверждала, что этот молодой человек есть лучший вариант, который только и может предложить брачное агентство, даже несмотря на неудобство, заключающееся в том, что он земледелец и живёт в деревне, расположенной от столицы очень и очень далеко.

– На корабле и железной дороге можно путешествовать практически везде, - сказала она.

– Бабушка, не забегайте вперёд так уж далеко, сеньор Домингес вовсе не из тех, кого вы уже успели себе вообразить, - объявила я ей, покраснев до ушей.

– Всё же будет куда лучше с этим не тянуть, нежели я буду вынуждена сделать так, чтобы он очутился между двух огней.

– Нет! – воскликнула я, испугавшись не на шутку.

– Я никому не позволю каким бы то ни было образом обижать свою внучку. Мы не можем терять времени. Если у молодого человека нет серьёзных намерений, он должен сейчас же освободить эту деревню от своего присутствия.

– Но бабушка… что за спешка? Мы с ним едва познакомились…

– Ты знаешь, сколько мне лет, Аврора? Так вот, уже семьдесят шесть. Немногие до стольки доживают. До своей смерти, я просто обязана удачно выдать тебя замуж.

– Вы – бессмертны, бабушка.

– Нет же, дочка, это только так кажется, - возразила она.

Уж и не знаю, умышленно ли бабушка обманула Диего Домингеса, либо же, напротив, тот уловил намёк и самостоятельно принял решение. Теперь, когда я могу оценить этот эпизод с определённой стороны и, будучи в спокойном настроении, я чётко понимаю, что молодой человек никогда в меня влюблён и не был. Тот просто чувствовал себя питающим какую-то надежду ввиду моей безусловной любви и вынужден был бесконечно сомневаться насчёт преимуществ подобного союза. Возможно, он меня и желал, потому что мы оба – люди молодые и принадлежали исключительно самим себе. А, быть может, юноша искренне верил, что со временем полюбит меня, и в итоге даже и женится ввиду то ли лени, то ли выгоды, но, скорее всего, что из-за того и другого сразу. Диего считался хорошей партией, впрочем, как и я, на ту пору имевшая в своём распоряжении оставленный моей матерью доход и полагавшая, что когда-нибудь унаследую состояние бабушки. Каковы бы ни были его причины поступить именно так, главное, чтобы молодой человек попросил моей руки и надел на палец кольцо с бриллиантами.

Опасные признаки сложившейся ситуации были очевидны любому зрячему человеку, но только не моей бабушке, ослеплённой опасением оставить меня в одиночестве, и не мне, сошедшей с ума от любви. Здравый смысл сохранял лишь дядя Фредерик, с самого начала утверждавший, что Диего Домингес совершенно не мой мужчина. Так как ему не нравился ни один претендент, кто осмеливался ко мне приближаться последние пару лет, нам только и оставалось, что не обращать внимания на этого человека и справедливо полагать, что причина подобной реакции кроется исключительно в отцовской ревности. «Сдаётся мне, что молодой человек несколько флегматичен», - объяснял он не единожды, на что моя бабушка неизменно парировала, говоря следующее: мол, никакое это не равнодушие, а всего лишь должное уважение, какое и следует иметь идеальному чилийскому дворянину.

Паулина дель Валье, совершая покупки, вошла в настоящий раж. В спешке и суете свёртки нераспаковаными попадали прямо в баулы и только потом, когда, уже находясь в Сантьяго, мы стали вынимать вещи, там оказалось по два экземпляра каждой, и причём половина приобретённого гардероба мне совершенно не подходила. Когда я узнала, что Диего Домингес должен был вернуться в Чили, то мы с ним договорились прибыть обратно на том же самом пароходе. Такой вариант предоставил нам ещё несколько недель, за которые, как мы то утверждали в один голос, мы перезнакомились друг с другом ещё лучше. У Фредерика Вильямса до неузнаваемости вытянулось лицо, и тот попытался было отговорить нас от подобных планов, но в мире не было ещё такой силы, способной противостоять сеньоре, особенно когда ей втемяшится что-либо в голову, которую и так не покидала навязчивая идея выдать замуж собственную внучку.

Я мало что помню о путешествии, большей частью его время прошло в туманных прогулках по палубе, за играми в мяч и картами, а также коктейлями и танцами. И всё подобное вместе, чередуясь, так и длилось вплоть до самого Буэнос-Айреса, где мы и расстались, потому что молодому человеку нужно было непременно купить несколько чистокровных быков и отвезти их на юг по шедшему вдоль Анд маршруту до своего земельного владения. У нас было крайне мало возможностей остаться наедине либо же побеседовать без свидетелей. И, тем не менее, я запомнила самое главное о его на данный момент двадцати трёх прожитых годах и о его семье, но вот насчёт предпочтений, убеждений и амбиций молодого человека практически ничего не удалось выяснить. Бабушка рассказала ему, что мой отец, Матиас Родригес де Санта Круз уже скончался, моя мать же была американкой, которую мы толком и не знали, ведь женщина умерла сразу же после моего рождения, что никак не противоречило правде. Диего никоим образом не выказывал любопытства, стремясь узнать как можно больше; также его не интересовало моё увлечение фотографией, и когда я объявила молодому человеку, что не намерена бросать любимое занятие, он сказал, что в этом нет ни малейшего неудобства. Более того, молодой человек тут же рассказал, что его сестра пишет акварельными красками, а невестка вышивает крестиком. За время продолжительного морского путешествия по водным просторам всем нам так и не удалось по-настоящему перезнакомиться, вместо чего мы оказались вконец сбитыми с толку да и вдобавок основательно запутались в прочной паутине, которой, хотя и с лучшими намерениями, окружила нас моя бабушка.

На океанском лайнере и преимущественно среди пассажиров первого класса мало что можно было сфотографировать, за исключением, пожалуй, дамских нарядов и цветочного убранства столовой. Поэтому я частенько спускалась на нижние палубы, чтобы сделать портреты остальных, в особенности же путешественников самого дешёвого класса, вынужденных тесниться в чреве нашего корабля. Там плыли рабочие и иммигранты, направляющиеся в Америку и желающие попытать счастье в этой стране. Здесь же можно было встретить русских, немцев, итальянцев, евреев и людей, едущих практически без денег, однако ж, с полными надежд сердцами. Мне показалось, что несмотря на неудобства и недостаток средств, все они проводили время куда лучше тех, кто плыл первым классом в обстановке несколько надменной, торжественной и скучной. Среди иммигрантов я заметила ненавязчивые товарищеские отношения – мужчины, как правило, играли в карты и домино, женщины же привычно объединялись группами, делясь между собой житейскими вещами. Их дети из подручных средств сооружали удочки и играли тайком. По вечерам пассажиры выбирались из своих кают, чтобы развлечься, играя на гитаре, аккордеоне, флейте и скрипках и устраивая на этом фоне весёлые празднества с песнями, плясками и пивом. Никто не обращал внимания на моё присутствие, люди не задавали никаких вопросов, и буквально за несколько дней, проведённых в их компании, я стала своей, что и дало возможность фотографировать пассажиров, как только мне заблагорассудится. На корабле я не могла разворачивать свои негативы, однако разбирала материал с особым тщанием, чтобы позже, в Сантьяго, было легче довести дело до конца. Как-то раз отправившись в очередную прогулку по нижней палубе, я, совершенно того не заметив, налетела в упор на человека, которого ожидала там обнаружить самым последним.