Чтение онлайн

– Мой двоюродный брат может умереть! – воскликнул Северо, всё ещё дрожа от ужаса.

– В этом случае будет просто необходимо рассказать обо всём хозяевам, - вежливо позволил себе сказать Вильямс.

Целых пять дней Матиас боролся с судорогами агонии, отравленный до мозга костей. Вильямс привёл в мансарду медбрата, который бы позаботился о больном, и всё уладил таким образом, чтобы отсутствие его самого не послужило поводом к скандалу в доме. Этот случай и породил несколько странную связь между Северо и Вильямсом, создав между ними некую негласную общность, которую невозможно было объяснить ни жестами, ни словами. Окажись он в эту минуту рядом с другим, менее таинственным, чем мажордом, человеком, Северо подумал бы, что разделяет определённого рода дружбу или, по крайней мере, питает к тому некоторое расположение, - но вокруг англичанина словно выросла непробиваемая стена тактичной сдержанности. Молодой человек начал за ним наблюдать. С находящимися под его началом служащими управляющий обращался с неизменной холодной и непогрешимой вежливостью, с какой докладывал что-либо и своим господам, и таким способом удавалось запугивать челядь. Ничто не ускользало из-под его надзора: ни блеск столовых приборов из чеканного серебра, ни тайны каждого, занимающего столь огромный дом, жителя. И было совершенно невозможным предположить возраст этого человека либо выяснить происхождение, казалось, тот навсегда задержался в возрасте сорока лет и, за исключением разве что британского акцента, на его прошлое не было каких-либо намёков. Так, менял белые перчатки раз тридцать на дню, костюм из чёрного сукна неизменно блестел, создавая впечатление только что выглаженного, его белая рубашка голландского льна была накрахмалена точно употребляемый для визиток бристольский картон, а обувь сверкала чуть ли не как зеркало. Для свежего дыхания сосал мятные пастилки и часто прибегал к одеколону, хотя сбрызгивался им столь тактично, что Северо ощутил запах мяты и лаванды лишь однажды, когда оба вынужденно теснили друг друга, поднимая бессознательного Матиаса в пропахшей опиумом курительной комнате. Тогда же ещё заметил и его твёрдые, точно древесина, мускулы под пиджаком, туго натянутые сухожилия на шее, его силу и уступчивость,- впрочем, те черты, что никак не соотносились с положением английского лорда, который, по меньшей мере, в конце концов, и вышел из этого человека.

Общим у двоюродных братьев Северо и Матиаса было разве что черты лица настоящих патриархов, а также охота к занятиям спортом и литературе. В остальном же и не скажешь, что оба были одной крови: каким дворянином, отважной и добродетельной личностью был первый, в той же степени человека циничного, равнодушного и развратного представлял собой второй, хотя, несмотря на свои столь разные темпераменты, между ними сложились дружеские отношения. Матиас старался обучать Северо фехтованию, кому недоставало необходимых в этом искусстве изящества и скорости, а также пытался заинтересовать того приисками в Сан-Франциско. Однако молодой человек оказался совершенно неспособным разделять развлечения, потому как вечно спал стоя, работал в конторе адвокатов по четырнадцать часов в день, а в оставшееся время постоянно что-то читал либо занимался. Как правило, оба обнажёнными плавали в домашнем бассейне и вызывали друг друга на турниры по борьбе врукопашную. Начинался бой, и двое танцевали вокруг противника, недремлющие и, казалось, в любой момент готовые к прыжку, а под конец начинали взаимные оскорбления, вцепившись друг в друга в подскоке-повороте, задерживаясь в таком положении до тех пор, пока одному, придавливая к полу, не удавалось подчинить другого. Совершенно мокрые от пота, оба ещё долго оставались запыхавшимися и возбуждёнными. Северо, лишь раз толкнув противника, отдалился от него, словно сам бокс оказывался для них невероятным объятием. Спустя некоторое время переходили к разговорам о книгах и обсуждали классиков. Матиас настолько любил поэзию, что стоило им остаться наедине, как сразу начинал читать стихотворения наизусть и бывал до того потрясён их красотой, что слёзы так и текли по его щекам. И в этих случаях Северо не переставало мутить, потому что сильная эмоция двоюродного брата казалась тому откровенным проявлением близости между мужчинами, что в обществе была всё ещё под запретом. Он жил, следя за взглядами и мнениями передовых учёных, а также за исследовательскими путешествиями, которые и обсуждал с Матиасом, тщетно пытаясь всем этим заинтересовать последнего, хотя единственными новостями, способными как-то пошатнуть сам корень безразличия двоюродного брата, оказывались преступления местного характера. В своей жизни Матиас поддерживал ещё одну любопытную связь, большей частью основанную на выпитых литрах виски, с Джекобом Фримонтом, уже постаревшим и нещепетильным журналистом, вечно бывшим на мели, вместе с которым разделял нездоровое очарование различными правонарушениями. Фримонту до сих пор удавалось публиковать в газетах репортажи о полиции, хотя свою репутацию тот определённо потерял много лет назад, ещё когда придумал наделавшую немало шума историю о Хоакине Мурьета, некоем предполагаемом мексиканском бандите времён золотой лихорадки. Статьи молодого человека создали мифического персонажа, прославившего ненависть белых к испаноязычным. Чтобы как-то успокоить разбушевавшийся народ, власти предложили заплатить вознаграждение некоему капитану Гарри Лову, тем самым побудив того начать преследовать Мурьета. После трёхмесячного прочёсывания Калифорнии в поисках бандита капитан предпочёл оптимально подходящее к данной ситуации решение. Так, он убил семерых мексиканцев в некой засаде и возвратился обратно, привезя с собой голову и руку. Никто не мог опознать останки, но уже сам геройский поступок Лова вполне успокоил белых. Похоронные трофеи, демонстрируя людям, всё ещё выставляли в музее, хотя уже была одобрена информация, согласно которой Хоакин Мурьета был, в общем-то, чудовищным созданием прессы и творением Джекоба Фримонта в частности. Этот и другие эпизоды, которыми опутывало реальное положение вещей склонное к различного рода вымыслам перо журналиста, в относительно выгодном свете подарили человеку славу обманщика и, соответственно, перед ним закрылось большинство дверей заведений. Благодаря своей странной связи с Фримонтом, репортёром в области преступлений, Матиасу удалось увидеть убитых жертв до того, как их потревожили и предоставили к последующему вскрытию в морге, зрелищу в крайней степени противному, равно, впрочем, как и взволновавшему его чувствительную натуру. От всех этих приключений особого мира организованной преступности молодой человек вышел, сильно опьянённый увиденным ужасом. И направился прямиком в турецкую баню, где провёл немало времени, источая приставший к собственной коже запах смерти, после чего заперся в своей холостяцкой комнате, взявшись за изображение на холсте бедственных эпизодов безмерно страдающих от нанесённых ножевых ранений людей.

– И что всё это означает? – спросил Северо, увидев впервые ужасные картины двоюродного брата.

– Неужели тебя не очаровывает мысль о смерти? Убийство представляет собой чудовищную опасность, а вот самоубийство, я тебе скажу, весьма практичное решение. И я обыгрываю мысль об одном и о другом. Есть кое-какие люди, заслуживающие того, чтобы быть убитыми, тебе так не кажется? А вот что до меня, ну, двоюродный мой братец, я не собираюсь умирать, будучи человеком престарелым, скорее предпочитаю покончить со своими днями с той же тщательностью, с какою теперь подбираю себе гардероб, и поэтому изучаю преступления, скажем так, чтобы набить руку в данном деле.

– Да ты никак в конец умалишённый и к тому же без какого-либо таланта вообще, - пришёл к выводу Северо.

– Да и не требуется никакого таланта, чтобы стать художником, здесь нужна лишь смелость. Ты слышал разговоры об импрессионистах?

– Нет, но если эти несчастные пишут в подобном духе, далеко они не уйдут. Ты бы не мог подыскать более приятную тему разговора? Поговорить что ли о какой-нибудь красотке, например?

Матиас засмеялся и объявил ему, что в среду в его холостяцкой комнате появится девушка – истинная красавица – самая красивая во всём Сан-Франциско согласно народной молве, - добавил он. Юная особа была такой моделью, за которую аж дрались, чтобы увековечить ту в глине, на холсте и досках с фотографиями, делая всё с тайной надеждой когда-нибудь заняться с ней любовью. Между собой люди сошлись на пари, состоящим в том, кто же окажется первым, но пока никому не удалось даже коснуться её руки.

– Девушка страдает омерзительным дефектом: слишком добродетельна. Она – единственная девственница, что ещё осталась в Калифорнии, хотя поправить это очень легко. Тебе бы хотелось познакомиться с молодой особой?

И таким образом Северо дель Валье снова увидел Линн Соммерс. До этого дня молодой человек ограничивался покупкой тайком почтовых открыток с её изображением в популярных среди туристов палатках. И прятал их между страниц своих, посвящённых законодательству, книг, точно какое-то постыдное сокровище. Много раз кружил он по выходящей на Площадь собрания улице, на которой стоял чайный салон, чтобы только видеть её издалека. И заодно постепенно осторожно выяснял информацию через кучера, кто ежедневно искал здесь сладости для его тёти Паулины, однако ж, никогда не осмеливался честно предстать перед Элизой Соммерс, чтобы попросить разрешение навещать её дочь. Любое действие напрямую казалось молодому человеку непоправимым предательством Нивеи, нежной и милой невесты всей его жизни. Хотя совершенно другим делом стала бы случайная встреча с Линн, решил он сам с собой, ввиду того, что в данном случае всё считалось бы злой шуткой судьбы, и никто не смог бы его упрекнуть. И тогда юноше просто не пришло в голову, что тот видел её в мастерской двоюродного брата Матиаса, причём при весьма странных обстоятельствах.

Линн Соммерс оказалась удачным плодом смешения рас. Малышку должны были назвать Лин-Чьен, но родители решили, что будет лучше, если дети станут носить английские имена, отчего и дали тем фамилию матери, Соммерс, таким способом облегчив их жизнь в Соединённых Штатах, где с китайцами обращались как со скотом. Старшего нарекли Эбанисером, в честь старого друга отца, но в обиходе говорили ему Лаки – счастливчик – потому что это был самый удачливый мальчик, которого когда-либо видели в Чайна-тауне. Младшей дочери, родившейся шестью годами позже, дали имя Лин в честь первой жены отца, похороненной в Гонконге много лет назад, но при написании решили использовать английскую орфографию. Первая супруга Тао Чьена, завещавшая малышке своё имя, была хлипким созданием с перебинтованными миниатюрными ногами, обожаемая своим мужем и промотавшая практически всё состояние, будучи в очень и очень молодом возрасте. Элиза Соммерс научилась сосуществовать вместе с настойчивым воспоминанием о Лин и почти что считала покойную кем-то б'oльшим нежели член семьи, кем-то вроде невидимого заступника, заботящегося о благополучии дома. Двадцать лет назад, когда женщина обнаружила, что опять беременна, то стала умолять Лин о помощи благополучно вынести беременность до самого конца. Она уже успела пострадать от стольких потерь плода, ввиду чего не питала особых надежд на то, что её истощённая женская природа задержит в себе живое создание вплоть до естественного от него разрешения. Так это объяснял Тао Чьен, который при каждом удобном случае старался услужить своей жене, тратя получаемые от работы в качестве чжун и средства и вдобавок возя любимую к лучшим во всей Калифорнии специалистам по западной медицине.

– На этот раз непременно родится здоровая девочка, - уверила его Элиза.

– Откуда ты знаешь? – спросил её муж.

– Потому что я попросила об этом у Лин.

Элиза неизменно верила, что первая супруга поддерживала её во время беременности, придавала сил в момент появления дочери на свет, а затем, точно фея, ещё и склонялась над колыбелькой, чтобы передать ребёнку дар красоты. «Назову её Лин», - объявила измотанная мать, когда, в конце-то концов, получила на руки свою дочь. Тут Тао Чьен всерьёз перепугался: отнюдь не хорошей казалась ему мысль давать малышке имя женщины, умершей в столь молодом возрасте. В итоге родители решили несколько изменить правописание, чтобы впредь не искушать постигшее покойную невезение. «Имя произносится одинаково, вот единственное, что сейчас имеет значение», - поставила точку в этом деле Элиза.

От своей матери Линн Соммерс унаследовала смешанную – английскую и чилийскую – кровь, а от отца взяла гены благородных китайцев севера. Дед Тао Чьена, скромный знахарь, завещал своим потомкам-мужчинам все имеющиеся знания о лекарственных растениях и волшебные заклинания против различных телесных и духовных болезней. Тао Чьен, единственный в своём знаменитом роде, обогатил отцовское наследие, пройдя обучение в Кантоне в качестве чжун и рядом с неким мудрецом. Ведя, в основном, познавательный образ жизни, юноша не только постиг китайскую традиционную медицину, но и охватил всё то, что попалось под руку относительно медицинской науки Запада. Таким способом молодой человек создал себе прочный авторитет во всём Сан-Франциско, с ним советовались американские доктора, и прибегала за помощью состоящая из всяких рас клиентура. Тем не менее, доктору не разрешали работать в больницах, поэтому поле его деятельности ограничивалось китайским кварталом, где со временем приобрёл себе большой дом, первый этаж которого занимала клиника, а на втором он непосредственно жил. Репутация молодого человека защищала его самого: никто не вмешивался в деятельность доктора, затрагивающую китайских куртизанок, как называли в Чайна-тауне трогательных рабынь сексуальной торговли, сплошных малолеток. Тао Чьен взвалил на себя задание вызволить из борделей как можно больше девушек, насколько это, конечно, реально получалось. Однорукие – банды, которые контролировали, следили и продавали защищённое положение гражданам китайского общества – знали, что мужчина покупал хрупких проституток, чтобы таким способом предоставить тем новую возможность подальше от Калифорнии. Пару раз ему всё же угрожали, хотя решительных мер так и не приняли, потому что рано или поздно любому члену банды могли понадобиться услуги знаменитого чжун и. А пока Тао Чьена не очень-то принимали американские власти, кое-как мирясь со сложившейся ситуацией, в которой не было особого урона огромным прибылям от различного рода бизнеса, молодой человек, терпеливо трудясь, точно муравей, действовал без паники, спасая одну за другой молоденьких девушек. Единственным человеком, кто обращался с Тао Чьеном, точно последний представлял собой некую опасность для общества, была А Той, самая успешная сводница во всём Сан-Франциско и к тому же хозяйка нескольких, отдающих предпочтение азиатским девочкам-подросткам, салонов. За год ей в одиночку удавалось ввозить в страну целое множество молоденьких созданий прямо перед бесстрастным взором американских чиновников, предварительно должным образом подкупленных. А Той ненавидела Тао Чьена и, как сама то уже говорила неоднократно, предпочла бы умереть, чем ещё раз обратиться к нему за консультацией. Прибегла же к помощи доктора женщина всего лишь раз, когда серьёзно мучилась, казалось, уже было победившим её кашлем. И при той возможности, без необходимости облекать произошедшее между ними в слова, двое поняли, что отныне и навсегда станут друг для друга смертными врагами. Каждая вызволенная Тао Чьеном китайская куртизанка становилась очередной, вонзённой под ногти А Той, колючкой, пусть девушка и не принадлежала ей лично. Для этой женщины, равно как и для доктора подобная ситуация была вопросом принципа.

Тао Чьен вставал до рассвета и выходил в сад, где выполнял свои военные упражнения, тем самым поддерживая нужную форму тела, ясность и живость ума. Вслед за этим тотчас медитировал в течение получаса, и только по окончании зажигал огонь, чтобы поставить чайник. Нежно будил Элизу поцелуем и чашкой зелёного чая, которая тот, находясь ещё в кровати, медленно прихлёбывала. И этот момент оба считали для себя священным: чашка чая, что выпивали вместе, отмечала собой ночь, когда двое сливались в тесном объятье. То, что происходило между ними за закрытой дверью комнаты, вознаграждало потраченные днём усилия. Любовь этой пары началась когда-то с нежной дружбы, постепенно сотканной тончайшим образом среди различных, вызываемых препятствиями, козней. Поначалу те состояли в насущной необходимости понимать друг друга по-английски и поверхностно скакать сквозь предрассудки, порождавшиеся расами и культурами, а затем затрагивали и разницу в возрасте. Они жили и работали вместе под общей крышей более трёх лет перед тем, как осмелиться перейти невидимую, разделявшую пару, границу. И неизбежно получилось так, что Элиза множество раз ходила кругами в нескончаемом путешествии, гонясь за гипотетическим возлюбленным. Он то и дело ускользал, точно тень, сквозь её пальцы и оставлял по обочинам дороги своё прошлое и свою наивность. А ещё побуждал противостоять и саму девушку навязчивым идеям, когда, ошеломлённая, та стояла перед снесённой с плеч головой и будучи умерщвлённой гвалтом, устроенном по поводу поимки легендарного бандита по имени Хоакин Мурьета. Всё зрелище и произошло ради осознания того, что и впредь находиться рядом с Тао Чьеном было её судьбой. Чжун и, напротив, уже давно об этом знал и ждал её с молчаливой настойчивостью, свойственной любви зрелого человека.

В ту ночь, когда, наконец, Элиза осмелилась пройти восьмиметровый коридор, отделяющий её комнату от комнаты Тао Чьена, их жизни изменились целиком и полностью, словно на корень общего прошлого этой пары обрушился удар топора. Начиная с этой памятной страстной ночи никогда больше не было ни малейшей возможности, ни искушения повернуть назад, взамен чего перед ними стоял лишь вызов, побуждающий создать собственное пространство в мире, где о смешении рас не было бы и речи. Элиза пришла разутая, в ночной сорочке, всматриваясь во мрак. Подойдя, толкнула дверь комнаты Тао Чьена, уверенная в том, что последняя не заперта, потому как в душе догадывалась, что он желал её столь сильно, как и она его, хотя, несмотря на подобную определённую мысль, всё же несколько испугалась, осознав безвозвратное предназначение собственного решения. Молодая девушка сильно сомневалась перед тем, как сделать данный шаг, потому что чжун и являлся и её покровителем, и отцом, и братом, и лучшим другом, даже можно сказать, что и единственной семьёй на всё ещё чужой земле. Она боялась навсегда потерять этого человека, осознав себя его любовницей, хотя сама стояла уже у порога, и мучительное беспокойство прикоснуться к любимому было куда сильнее царящих в голове различных хитросплетений. Так, вошла в комнату и при свете стоявшей на столе свечи увидела его сидящим на кровати со скрещенными ногами, одетым в тунику и белые хлопковые брюки в ожидании своей любимой. И всё же Элизе не удалось спросить, сколько ночей провёл он таким способом, внимательный к шуму её шагов в коридоре, потому что сама была несколько ошеломлена собственной смелостью, в то же время дрожа от застенчивости и, казалось, преждевременной развязки, которая вот-вот должна произойти. Тао Чьен не дал ей время вернуться назад. Напротив, сам вышел девушке навстречу и раскинул руки. Меж тем она вслепую продвигалась вперёд, пока не почувствовала грудь дорогого человека, куда и уткнулась лицом, вдыхая такой знакомый аромат солёной морской воды, исходящий от любимого мужчины. И пришлось даже схватиться двумя руками за его тунику, потому что собственные колени так и сгибались, в то время как с губ неудержимо слетали нелепые объяснения, смешиваясь со словами любви на китайском языке, что, не переставая, шептал он. Элиза чувствовала руки, поднимающие ту от пола и затем нежно укладывающие на кровать, ощущала тёплое дыхание на своей шее и умело поддерживающие ласковые кисти рук. И в этот момент девушкой полностью завладело какое-то неудержимое беспокойство, что вызвало у неё, раскаявшейся и напуганной одновременно, неподдельную дрожь.

С тех пор как умерла его супруга в Гонконге, Тао Чьен время от времени урывками утешался в объятиях женщин за свои деньги. Любя, молодой человек не занимался любовью вот уже более шести лет, и всё же никогда не допускал того, чтобы какая-то спешка ставила его на дыбы. Столько раз в своей жизни юноша мысленно внимательно исследовал тело Элизы, и настолько оно было знакомо, что создавалось впечатление, будто он, сверяясь с картой, вновь рассматривает её нежные ложбинки и небольшие холмики. Она же твёрдо верила, что познает любовь в объятиях своего первого возлюбленного, однако ж, близость с Тао Чьеном открыла девушке глаза на степень её невежества. Страсть, которая сводила её с ума в шестнадцать лет, и тогда же побудила пересечь полмира и даже несколько раз рисковать своей жизнью, была всего лишь миражом, казавшимся ныне абсолютно нелепым. Тогда её ослепила сама любовь, и было довольно лишь нескольких крох, что получала от человека, более заинтересованного в том, чтобы уйти, нежели остаться. Девушка искала его целых четыре года, убеждённая в том, что молодой идеалист, с которым когда-то познакомилась в Чили, в Калифорнии постепенно превратился в поистине фантастического бандита по имени Хоакин Мурьета. И всё это время Тао Чьен ждал свою возлюбленную с присущим лишь ему состоянием умиротворённости и уверенности, что рано или поздно девушка пересечёт ныне разделяющий их порог. Молодому человеку выпала возможность сопровождать её, когда в городе выставляли на всеобщее обозрение голову Хоакина Мурьета, чтобы таким способом развлечь американцев и напомнить латиноамериканцам о нависшей на них каре. Ему казалось, что Элиза не будет против взглянуть на отвратительный трофей, хотя девушка так и стояла столбом перед склянкой, где покоился предполагаемый преступник, и смотрела на неё совершенно бесстрастно, словно речь шла о маринованном кочане капусты. И пребывала в таком положении до тех пор, пока хорошенько не убедилась, что теперь перед нею далеко не тот человек, за кем гналась не один год. По правде говоря, эта схожесть уже не имела никакого значения, потому что в долгом путешествии, стремясь наконец-то обрести романтические отношения, несуществующие и невозможные сами по себе, Элиза, в конечном итоге, получила нечто ценное и, кстати, не менее ценное, нежели любовь: свободу. «Вот теперь я, наконец-то, свободна», - это всё, что могла сказать девушка, стоя перед головой. Тао Чьен понял, что теперь она физически и мысленно освободилась от бывшего возлюбленного. Это было равноценно тому, как если бы она жила или умерла, ища золото в складчатых склонах гор Сьерра Невада; в любом случае, никаких поисков больше не было, и если бы однажды этот человек объявился, ей бы удалось увидеть того без всяких прикрас. Тао Чьен взял девушку за руку, и они ушли с той злополучной выставки. Уже снаружи оба подышали свежим воздухом и отправились прочь с миром в душе, отныне намереваясь начать совершенно иной этап их совместной жизни.