Чтение онлайн

Ночь, когда Элиза вошла в комнату Тао Чьена, очень отличалась от её тайных и поспешных объятий со своим первым возлюбленным в Чили. Именно тогда для обоих открылись кое-какие из многочисленных возможностей взаимного удовольствия, и удалось познать всю глубину той любви. Любви, что и должна была стать главной и единственной в их дальнейшей совместной жизни. Будучи совершенно спокойным, Тао Чьен осторожно освободил девушку от невидимо окутывающих её, точно накидка, накопленных страхов и ненужных воспоминаний. А затем плавно перешёл к ласкам своей любимой с неутомимой настойчивостью, пока та не перестала дрожать и, наконец-то, не открыла глаза, пока окончательно не расслабилась, чувствуя тактичные движения умелых пальцев, пока не ощутила в себе некоторые колыхание, открытость всему новому и особое просветлённое состояние. Молодой человек слышал, как она стонет, зовёт его и умоляет. Видел девушку абсолютно покорной и в меру влажной, готовую вот-вот отдаться целиком и так же полностью завладеть и им. В этот момент никто из двоих уже не знал ни где находились, ни кем были, и совершенно не могли определить, в каком именно месте заканчивалось его тело и начиналось её. С Тао Чьеном девушка как бы перешагнула момент оргазма, представляющий собой некое загадочное измерение, в котором уже не было особой разницы между любовью и смертью.

Оба чувствовали, будто их души заняли всё пространство, что уже исчезли всякие желания и воспоминания, что они находятся как бы внутри объединяющего огромного сияния. И, пребывая в этом столь необычном пространстве, они то и дело обнимались, вновь познавая друг друга. Ведь, возможно, были вместе в нём же, разве что в предыдущих своих жизнях, и, несомненно, будут ещё не раз в жизнях будущих, как на то и намекал Тао Чьен. Молодой человек не уставал повторять, что они являлись вечными любовниками, что его карма – бесконечно что-то искать и находить. Элиза же, смеясь, возражала, что ничего торжественнее кармы никогда и не было, за исключением разве что обыденных желаний предаваться распутству. И от этого, по правде говоря, сама чуть не умерла несколько лет назад, воплощая подобное вместе с ним же, и надеялась, что отныне и впредь энтузиазм Тао его не подведёт, потому что именно таков и был их жизненный приоритет. Оба резвились всю ночь и добрую часть следующего дня, пока голод и жажда не побудили их выйти из комнаты. Эта пара спотыкалась на каждом шагу, однако ж, пьяная и счастливая; они не выпускали рук друг друга из страха проснуться в скором времени и осознать, что, оказывается-то, охваченные непонятным помрачением, совершенно потерянные и вне реальной жизни бродят непонятно где. Страсть, что с той ночи объединила их двоих и ещё существующая благодаря странной осторожности, поддерживала и защищала эту пару во всех последующих неизбежных невзгодах. Со временем их страсть удовлетворялась проявлениями общего смеха и взаимной нежности, ушло в прошлое и внимательное изучение двухсот двадцати двух любовных поз, потому что практика показала, что трёх или четырёх оказалось вполне достаточно и уже не возникало острой необходимости постоянно друг друга удивлять. Чем больше каждый узнавал другого, тем сильнее оба проникались взаимным обаянием. Начиная с этой первой ночи любви, они спали не иначе как тесно сплетясь между собой, дыша в унисон и мечтая об одном и том же. Однако их совместная жизнь была далеко не лёгкой, почти тридцать лет они жили бок о бок в мире, в котором не было подходящего места для такой пары, какую и составляли эти молодые люди. На протяжении лет небольшого роста светлокожая женщина и китаец высокого для этой нации роста порядком примелькались в Чайна-тауне, и всё же общество так никогда и не принимало их как положено. Эта пара научилась не прикасаться друг к другу на людях, привыкла сидеть врозь в театрах и ходить по улицам, сохраняя между собой расстояние в несколько шагов. В определённые рестораны и гостиницы эти двое не имели возможности заходить вместе. Даже когда бывали в Англии – она навещала там свою приёмную мать, Розу Соммерс, а он – чтобы прочесть лекции по иглоукалыванию в клинике доктора Хоббса, то не могли добраться до страны в первом классе корабля. И также нечего было и думать, чтобы свободно разместиться в одной каюте, хотя по ночам девушке удавалось тайком проскальзывать к нему и спать вместе. Они скромно заключили брак по буддийскому обычаю, хотя он так и не придал законную силу их союзу. Лаки и Линн появились на свет, зарегистрированными как незаконнорождённые дети, которых впоследствии всё же признал их собственный отец. Тао Чьену всё-таки удалось стать полноправным гражданином страны после нескончаемых необходимых формальностей и взяток. Он был одним из немногих, кто смог не подпасть под существующее в законодательстве Положение об исключении из гражданского общества китайцев, иными словами, под очередной калифорнийский закон о дискриминации. Восхищение молодого человека и преданность ко второй родине были, в общем-то, безусловными, что сам и показал ещё в годы Гражданской войны. Тогда юноша пересёк континент, добровольно пришёл на фронт, где начал и продолжал работать в качестве помощника у американских докторов все четыре года вспыхнувшего конфликта. Хотя в глубине души не переставал чувствовать себя иностранцем и желал, чтобы тело похоронили в Гонконге, пусть вся его сознательная жизнь прошла бы и в Америке.

Элиза Соммерс и Тао Чьен жили вдвоём в просторном и удобном доме, самом прочном и выстроенном лучше остальных в Чайна-тауне. В их окружении, главным образом, говорили на кантонском диалекте китайского языка и всё, вплоть до еды и прессы, было китайским. На расстоянии в несколько куадр находился Ла Мисьон, испаноязычный квартал, где любила бродить Элиза Соммерс, доставляя себе удовольствие возможностью поговорить по-кастильски, хотя весь день молодой женщины, как правило, проходил среди американцев в окрестностях Площади собрания, где и располагался её изысканный чайный салон. В самом начале благодаря выпечке в салоне ещё как-то удавалось содержать семью. Ведь добрая часть доходов Тао Чьена растрачивалась чужими руками: то, что не шло в помощь бедным китайским разнорабочим, кого постигла болезнь или кто попал в беду, могло незаметно уйти на девочек-рабынь, которые тайно содержались на самой окраине города. Спасать этих созданий от срамной жизни с некоторых пор стало для Тао Чьена священной миссией. По крайней мере, именно так всё и понимала Элиза Соммерс с самого начала и приняла подобное в качестве ещё одной характерной черты своего мужа, очередной из особенностей, за которые его и любила. Со временем молодая женщина расширила своё дело с пирожными, чтобы не терзать любимого выпрашиванием денег. Ей самой было необходимо стать независимой, ведь только таким образом и могла дать детям лучшее американское образование. Как мать, всей душой желала своим отпрыскам полностью слиться с другими жителями Соединённых Штатов и начать жить, более не ощущая на себе ограничения, которые накладывались здесь на китайцев либо же на испаноязычных граждан. С Линн ей это вполне удалось, а вот всё то же самое с Лаки потерпело крах, потому что мальчик слишком гордился своим происхождением и не стремился когда-нибудь выйти за пределы Чайна-тауна. Линн обожала своего отца – было невозможно не любить этого нежного и великодушного человека - но стыдилась своей расы. Будучи совсем молоденькой, поняла, что единственным местом для китайцев в этой стране был квартал, в котором они и жили, в остальной же части города общество по-прежнему питало к таковым отвращение. Предпочитаемым спортом белокожих было забрасывать камнями небожителей либо отрезать последним косы после неслабого избиения тех палками. Как и мать, Линн жила на две страны – одной ногой в Китае, а другой в Соединённых Штатах, обе разговаривали лишь по-английски, причёсывались и одевались, следуя американской моде, хотя в стенах родного дома, как правило, носили тунику и шёлковые брюки. Мало что унаследовала Линн от родного отца, за исключением разве что долговязости и восточных глаз, и менее того взяла от своей матери; никто и не знал, откуда в девочке вдруг всплыла столь редкая красота. Ей никогда не разрешали играть на улице, как то было позволено брату Лаки, потому что в Чайна-тауне женщины и молодые девушки из состоятельных семей жили более чем замкнуто. В редких случаях своих прогулок по кварталу юная особа всегда ходила с отцом, держась за его руку, и упорно смотрела долу, чтобы никоим образом не задевать за живое состоящую почти из одних мужчин окружавшую их толпу. И без того оба привлекали к себе её внимание: она – своим великолепием, он – похожей на американскую одеждой. Уже прошло немало лет, как Тао Чьен отказался от характерной для китайцев косички и ходил с короткими волосами, зачёсанными кзади, носил безупречный чёрный костюм, сорочку с отутюженным воротником и шляпу-цилиндр. И всё же, за пределами Чайна-тауна Линн могла передвигаться совершенно свободно, как и любая другая светлокожая девушка. Она училась в некой пресвитерианской школе, где осваивала элементарные понятия христианской веры, а заодно и познавала буддийские практики своего отца, и всё это вместе, в конце концов, убедило её в том, что Христос был не кем иным, как перевоплощением Будды. Одна она ходила лишь на занятия по фортепьяно и посещала своих подруг по колледжу. По вечерам же неизменно располагалась в чайном салоне своей матери, где выполняла школьные задания и занимала себя чтением романтических произведений, которые покупала за десять сентаво, либо же тех, что присылала её тётя или, точнее, бабушка Роза из Лондона. И на деле оказались тщетными усилия Элизы Соммерс, прилагаемые с тем, чтобы заинтересовать дочь кухней или любым другим видом домашнего хозяйства: казалось, её дочь была просто не приспособлена к выполнению повседневных трудов.

Взрослея, Линн всё же сохранила личико пришлого ангела и множество невообразимых изгибов собственного тела. Её фотографии распространялись годами без особых последствий для юной девушки, однако ж, всё разом переменилось, как только миновал пятнадцатый год, принёсший с собой определённые формы и осознание того, что сокрушительная привлекательность, на самом-то деле, оказывала на мужчин немалое влияние. Мать, находившаяся в подавленном состоянии в связи с имевшими огромную силу последствиями сложившейся ситуации, всячески пыталась сдерживать в своей дочери энергию обольщения. Настаивала на образцах скромности и обучала ту ходить, словно солдат, практически не двигая ни плечами, ни бёдрами, однако ж, в конечном итоге, всё пропало даром: лица мужского пола каких бы то ни было возраста, расы и статуса кружились поблизости, чтобы только восхититься юной особой. Окончательно поняв преимущества своего очарования, Линн перестала его проклинать, как то делала будучи маленькой девочкой, и решила, что на небольшой промежуток времени устроится натурщицей к художникам, пока не приедет принц на крылатом коне и не заберёт с собой разделять супружеское счастье до самой смерти. Родители ещё в детские годы смирились с фотографиями фей и качелями, всё принимая за каприз невинного создания, однако ж, видели огромный риск в том, что дочь блещет перед камерами, стремясь подражать осанке настоящей женщины. «Это позирование вовсе не приличное занятие для девушек, напротив, представляет собой сплошную распущенность», - печально определила ситуацию Элиза Соммерс, потому что понимала, что уже не удастся ни разубедить дочь в её фантазиях, ни защитить от ловушек, коими чревата женская красота. Как-то раз она поделилась с Тао Чьеном своими стремлениями. Это произошло в один из тех как нельзя кстати подходящих моментов, когда оба сделали передышку в своих любовных ласках. Он объяснил, что у каждого человека своя карма, что невозможно руководить чужими жизнями, допускается лишь время от времени несколько корректировать направление собственной, но Элиза и не думала допускать того, чтобы какое-либо несчастье застало её врасплох. Она всегда сопровождала Линн, когда той нужно было позировать перед фотографами. Мать всячески оберегала достоинство дочери – никто не видел никаких подкладок штанин, несмотря на всяческие ухищрения и попытки к этому творческих людей – и теперь, когда дочери уже исполнилось девятнадцать лет, Элиза была готова удвоить своё рвение.

– …есть один художник, который чуть ли не преследует нашу дочь Линн. И добивается того, чтобы она позировала для картины, изображающей Саломею, - объявила она однажды своему мужу.

– Кого? – спросил Тао Чьен, чуть приподняв взор от Медицинской энциклопедии.

– Саломею, ту, которая во время танца скидывала с себя все семь вуалей, одну за другой, Тао. Почитай Библию.

– Если это из Библии, то всё должно быть хорошо, я полагаю, - рассеянно прошептал он.

– Ты знаешь, каковой была мода во времена святого Иоанна Крестителя? Стоит мне отвлечься, как твою дочь нарисуют с выставленной напоказ грудью!

– Тогда ты не отвлекайся, - улыбнулся Тао Чьен, обнимая за талию свою жену и сажая ту на книжонку, что лежала на коленях. А заодно и предупредил любимую, чтобы она перестала прислушиваться к различным уловкам собственного воображения.

– Ай, Тао! Что же мы будем делать с Линн?

– Да ничего, Элиза, нашей дочери пора бы и уже выйти замуж и подарить нам внуков.

– Но она ведь ещё девочка!

– Будь мы в Китае, то ей уже даже поздно искать жениха.

– Мы с тобой в Америке и наша дочь не выйдет замуж за китайца, - уточнила она.

– Почему же? Тебе так не нравятся китайцы? – подтрунил чжун и.

– В мире больше нет мужчины, похожего на тебя, Тао, но я думаю, что Линн сочетается браком с белым человеком.

– Американцы совершенно не умеют заниматься любовью, могу я тебе сообщить, судя по тому, что мне рассказывали.

– Так, может быть, ты их и научишь, - залилась румянцем Элиза, уткнувшись носом в шею мужа.

Линн позировала для изображающей Саломею картины в шёлковом кружеве телесного цвета под неустанным взглядом своей матери. Элиза Соммерс больше не могла упрямиться с прежней твёрдостью, когда её дочери оказали огромную честь послужить образцом для статуи Республика, что возвышалась бы в самом центре Площади собрания. Кампания по объединению капиталов длилась целые месяцы, в течение которых люди содействовали ей, чем могли. Школьники вносили по несколько сентаво, вдовы делали пожертвования в размере нескольких долларов, а магнаты, в том числе и Фелисиано Родригес де Санта Крус, отдавали на общее дело чеки с внушительной суммой. Газеты ежедневно публиковали информацию о собранных за предыдущий день средствах, и поступали подобным образом до тех пор, пока на руках не оказалось достаточно денег, чтобы заказать памятник знаменитому скульптору, специально приглашённому из Филадельфии для столь честолюбивого проекта. Самые видные семьи города соперничали между собой, устраивая как можно лучше танцы и праздничную обстановку. Таким способом они хотели предоставить мастеру возможность сделать стоящий выбор среди их же дочерей; ведь уже было известно, что модель, служащая статуе Республики, непременно станет символом города Сан-Франциско, поэтому все молодые девушки стремились удостоиться подобной чести. Скульптор, человек современный со смелыми идеями, на протяжении целых недель искал идеальную девушку, однако ж, ни одна из них так его и не устроила. Чтобы представлять напористую американскую нацию, сформированную из мужественных иммигрантов, прибывших сюда с четырёх сторон света, было бы желательно остановиться на той, кто сочетает в себе черты нескольких рас, - объявил мастер. Спонсоры проекта и власти города изумились такому известию не на шутку. Белые просто не могли себе представить, что люди другого цвета кожи, оказывается, тоже считаются полноценными гражданами, и никто не хотел и слышать какие-то разговоры о некой мулатке, господствующей в этом восхвалённом городе на обелиске в центре Площади собрания, как к тому стремился скульптор. Калифорния была впереди всех в вопросах искусства, о чём не переставали высказываться газеты, но вовлекать туда же и мулатку – это было явным перебором. Скульптор вот-вот бы уступил давлению общества и предпочёл бы потомственную датчанку, если бы случайно не зашёл в кондитерскую Элизы Соммерс с намерением несколько утешиться там, съев шоколадный эклер, а заодно и не увидел бы Линн. Именно такую молодую особу мастер столь долго искал для своей статуи: высокого роста, ладно сложенная, идеальной конституции. Девушка обладала не только достоинством императрицы и классическими чертами лица, но также скульптор наконец-то разглядел и желаемое для себя экзотическое своеобразие. В ней было что-то большее, нежели гармония, что-то особенное, трудно поддающееся описанию словами, некая смесь восточного и западного, чувственности и невинности, силы и нежности – всё это в своей совокупности окончательно обольстило мужчину. Когда мастер сообщил матери, что в качестве модели выбрал именно её дочь, убеждённый в представившейся возможности наконец-то воздать огромные почести скромной до сих пор семье кондитеров, то со стороны женщины встретил стойкое сопротивление. Элизе Соммерс надоело терять время, следя за Линн в мастерских фотографов, чьё единственное задание состояло в том, что нужно было всего лишь одним пальцем придерживать пуговицу. Мысль проделывать подобное перед ничтожным человечишкой, который планировал сделать бронзовую статую высотой в несколько метров, женщина сочла весьма докучливой. Линн же так гордилась стать в ближайшем будущем прообразом статуи Республика, что девушке просто не хватило смелости отказаться. Скульптор видел для себя опасность, которая заключалась в следующем, а именно: нужно будет убедить мать в том, что короткая туника и есть наиболее подходящий наряд для этого случая. Ведь она до сих пор не видела связи между североамериканской республикой и национальной одеждой греков, но, в конце концов, разрешила-таки Линн позировать с обнажёнными ногами и руками, хотя груди, по мнению Элизы, стоило всё же прикрыть.

Линн жила, чуждаясь различных опасений своей матери сберечь девственность дочери, окончательно затерявшись в мире собственных романтических фантазий. За исключением разве что вызывающих беспокойство внешних очертаний телосложения, девушка, в общем-то, не отличалась от остальных; это была ничем не примечательная молодая особа, кто, как и прочие, увлекалась переписыванием стихотворений в тетрадки с розовыми страницами и коллекционированием фарфоровых миниатюр. Вялость Линн была отнюдь не элегантностью, а всего лишь ленью, как и присущая ей меланхолия не представляла собой никакую загадку, а говорила о внутренней бессодержательности девушки. «Оставьте человека в покое; пока я жив, Линн ни в чём не будет нуждаться», - обещал брат Лаки неоднократно, потому что он и был тем единственным человеком, который трезво понимал, до чего безмозглой была его сестра.

Лаки, на несколько лет старше Линн, был чистокровным китайцем. За исключением редких случаев, когда приходилось выполнять законные формальности либо же сфотографироваться, одевался в длинную блузу, широкие брюки, носил пояс на талии и туфли на деревянной подошве, а также свою неизменную шляпу пастуха. Абсолютно ничего не унаследовал он от отличительной манеры отца держаться в обществе, от нежности своей матери или от красоты родной сестры; был человеком низкорослым, коротконогим, с квадратной головой и зеленоватой кожей, но, несмотря на это, в целом, считался привлекательным благодаря неотразимой улыбке и своему заразительному оптимизму, которым был одарен лишь ввиду того, что неоспоримо был отмечен удачей с самого рождения. Ничего плохого не может со мной случиться, - так думал юноша, казалось, обеспечив себя счастьем и безошибочным благополучием с момента появления на свет. Этот дар мальчик обнаружил, как только тому исполнилось девять лет, играя как-то раз в фан-тан на улице с другими мальчишками. В тот день ребёнок пришёл домой, объявив, что, начиная с этого момента, его имя будет Лаки вместо Эбанисера, на которое впредь – кто бы его так или как-то ещё ни позвал - он попросту не станет откликаться. Удача сопровождала его повсюду - юноша выигрывал в стольких азартных играх, сколько их существовало. Хотя по натуре и был бунтарём и смельчаком, молодой человек никогда не имел каких-либо проблем с однорукими либо с белокожими представителями городских властей. Все, включая полицию, всегда вели себя с ним по-человечески. В то время как товарищам молодого человека доставались палочные удары, он сам выпутывался из различных неразберих, прибегая в зависимости от ситуации, когда к шуткам, когда к магическим трюкам, которые показывал без особого труда благодаря своим чудным рукам ловкого вора. Тао Чьен так и не смог смириться с легкомысленным поведением единственного сына и то и дело проклинал удачливую судьбу, что позволяла юноше избегать неимоверных усилий, как правило, выпадавших на долю простых смертных. Не счастья хотел он для родного сына, а скорее, чтобы тот занял значительное положение в обществе. Отца печалило видеть отпрыска живущим в этом мире, точно певчая птица, потому что подобная жизненная позиция непременно испортит его карму. И неизменно верил, что душа попадает на небо, предварительно пройдя испытание сочувствием и страданием, а также достойно и благородно преодолев многочисленные препятствия, но если путь Лаки никогда не был трудным, каким же образом человеку удастся превзойти себя? Боялся, что в будущем родной сын воплотится в какую-нибудь мелкую тварь. Тао Чьен стремился к тому, чтобы его первенец, который был обязан помогать отцу в старости и чтить его память после смерти, продолжил бы благородную традицию семьи лечить людей. Более того, также мечтал увидеть отпрыска ставшим китайско-американским доктором с дипломом. Лаки же испытывал лишь ужас, видя вонючее лекарственное питьё и иголки для иглоукалывания; самое большее отвращение вызывали в нём чужие заболевания, и никак не удавалось понять наслаждение собственного отца видом воспалённого мочевого пузыря либо лицом, испещрённым гнойными пузырьками. Но до того как мальчику не исполнится шестнадцать лет и тот не начнёт вести самостоятельную жизнь, он должен был помогать Тао Чьену в консультации, где сам вынужденно зубрил названия средств и способы их применения. Вдобавок отец старался обучить его до конца неизведанному искусству щупать пульс, приводить в равновесие энергию и определять душевное состояние больного. Однако почему-то делал всё так, что у молодого человека в одно ухо влетало, а из другого вылетало, но, по крайней мере, почти не травмировало его морально, как то делали научные тексты по западной медицине, до сих пор упорно изучаемые родным отцом. Иллюстрации лишённых кожи тел с выставленными напоказ мышцами, венами и костями, что всё вместе говорило о человеческой немощности, также как и описанные с самыми мучительными подробностями хирургические операции наводили неподдельный ужас на молодого человека. Тому никак не хватало предлогов, чтобы отдалиться от консультации, однако всегда готов был помочь, стоило только зайти речи о том, чтобы спрятать одну из несчастных китайских куртизанок, кого, как правило, приводил домой отец. Эта тайная и опасная деятельность с самого начала осуществлялась по его распоряжению. И не нашлось лучшего человека, кому было по силам перевозить девчонок, минуя чутьё одноруких, не было более проворного, кто бы выкрадывал их, едва поправившихся, из квартала, никого, более находчивого, способного заставить их исчезнуть навсегда, отправившись на все четыре стороны, наслаждаясь своей свободой. Молодой человек тратил средства на подобное дело отнюдь не из-за сострадания, как то делал Тао Чьен, но, напротив, всё совершал, движимый страстным желанием справиться с риском и лишний раз подвергнуть испытанию удачу, что ещё ни разу его не покинула.

Линн Соммерс не исполнилось и девятнадцати лет, как она уже успела отвергнуть нескольких поклонников, между прочим, привыкшая к почитанию мужчин, которое и принимала на свой счёт с королевским пренебрежением. По правде говоря, ни один из поклонников не отвечал сложившемуся у девушки образу романтического принца, никто и не думал говорить слова, что писала её тётя-бабушка Роза Соммерс в своих романах, почему всех и считала людьми заурядными и никоим образом недостойными её персоны. Сама же твёрдо верила, что наконец-то обрела свою прекрасную судьбу, когда познакомилась с уникальным человеком, на которого оказалось вполне достаточным взглянуть лишь раз. Звали того Матиас Родригес де Санта Крус. Девушка видела его издалека раза два или три в жизни: на улице или в экипаже с Паулиной дель Валье. Перемолвиться хоть словом пока не удавалось, он был значительно старше, к тому же жил в обществе, где Линн не имела право даже появляться, и не позируй девушка для статуи Республики, возможно, эти двое никогда бы и не встретились даже случайно. Под предлогом проконтролировать дорогостоящий проект, в мастерской скульптора назначали встречи политики и магнаты, содействующие в финансировании статуи. Художник был не прочь покупаться во славе и не думал отказываться от хорошей жизни: работая, тот явно увлёкся солидностью отлитой из бронзы формы, наслаждался суровой мужской компанией, а заодно и возможностью отведать шампанское, свежие устрицы и настоящие сигареты, которые приносили гости. На возвышении, освещённом из слухового окна в крыше проникающим естественным светом, как могла, удерживала равновесие Линн Соммерс. Она стояла на цыпочках с поднятыми вверх руками, в позе, сохранить которую долее нескольких минут было совершенно невозможно. Вдобавок в одной руке нужно было держать лавровый венок, а в другой написанную на пергаменте американскую конституцию. Модель была одета в лёгкую плиссированную тунику, что свисала с плеча и доходила до колен, одновременно открывая и пряча тело молодой девушки. Город Сан-Франциско считался неплохим рынком обнажённых женских тел; не было баров, где бы ни выставлялись картины, изображающие одалисок с округлыми формами, ни демонстрировались бы фотографии куртизанок с оголённым задом и гипсовые фрески с нимфами, преследуемые неутомимыми сладострастниками. Причём некая совершенно голая модель вызывала куда меньшее любопытство, нежели эта молоденькая девушка, которая отказывалась снять одежду и выходить из поля зрения бдительной матери. Элиза Соммерс, одетая во всё тёмное, сидела крайне напряжённая на стуле рядом с возвышением, где позировала её дочь. Женщина наблюдала за происходящим, не соглашаясь отведать ни устриц, ни шампанское, которыми здесь всячески ту пытались отвлечь. Остальные же, снедаемые жаждой, глупые старики вились рядом, стремясь получить кругленькую сумму, что людям посулили заранее, а не отнюдь из-за любви к искусству - это было ясно как день. Никакими силами не удавалось избавиться от присутствия матери, хотя, по крайней мере, могли заверить ту в следующем, а именно: её дочь не примет каких-либо приглашений и, что очень даже возможно, не засмеётся над шутками, равно как и не станет отвечать на нелепые вопросы. «В этом мире нет ничего бесплатного. И эти пустяки обойдутся тебе крайне дорого», - предупредила её мать, когда девушка была раздражена не на шутку, поняв, что вынуждена отвергнуть подарок.

Позирование для статуи оказалось нескончаемым и скучным процессом, вызвавшим у Линн судороги в ногах и онемение от окружающего холода. Стояли первые дни летнего месяца января, поэтому находящиеся в углах печи не справлялись с охлаждением этого помещения с высокими потолками, под которыми то и дело перемешивались различные потоки воздуха. Скульптор работал в накинутом пальто, однако ж, с безалаберной медлительностью, уничтожая в сегодняшний день сделанное накануне, словно в голове у того не было никакой законченной идеи, несмотря на множество расклеенных по стенам эскизов статуи Республика.