Чтение онлайн

«Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, возвратись, будь подобен серне, или молодому оленю, на расселинах гор».

В семьдесят четвёртой проповеди Бернард комментирует одно единственное слово из этого стиха: «возвратись». (Бернард чрезвычайно медленно продвигается по тексту библейской книги в своих проповедях!) Бернард рассказывает о своём ожидании и страстном желании встречи с Богом, встречи со Словом. Для Бернарда описание поиска вербального выражения своих чувств совпадает с мистическим переживанием близости божественного и с аллегорическим описанием процесса ожидания любимого:

…я никогда не обладал знанием его прихода. Я ощущал его присутствие, я вспоминал после, что оно было во мне, несколько раз я предчувствовал его приход, но я никогда не был осведомлен о его приходе или уходе, и откуда оно приходит, когда посещает душу мою, и куда оно идет, и с какой целью входит и уходит. Я предполагаю, что не знаю даже часа, как говорит Иоанн: «Вы не знаете, откуда оно приходит и куда идет» (Иоанн 3:8). В этом нет ничего странного, поскольку им же сказано: «Не познают твой приход». Приход Слова не воспринимался моими очами, поскольку оно не имеет цвета; тем более ушами, поскольку оно не производит звука; и ноздрями, поскольку не соединяется с сознанием внешним; оно не воздействовало на внешнее, но сотворило его. Его приход не ощущается ртом, поскольку его невозможно съесть или выпить, оно не может быть потрогано, поскольку не ощущается пальцами. Тогда как оно вошло? Может быть, оно не вошло, поскольку не приходит из вне? Оно не является одним из предметов, который существует вне нас, также оно не происходит изнутри меня, поскольку оно есть благо, а я знаю, что нет никакого блага во мне. Я поднялся к самой высокой точке во мне, и, вот, Слово еще выше. В своей любознательности я решил исследовать свои самые глубокие чувствования, и все-таки я обнаружил его еще более глубоко. Глядя во вне себя, я обнаружил его дальше той точки, которую я мог видеть, и если я вглядываюсь во внутрь, оно находится еще глубже. Тогда я понял истину того, что читал: «В нем мы живем, двигаемся и пребываем» (Иоанн 1, 3–4).

Есть некоторая странность в тексте комментария Бернарда Клервоского. Он пишет от имени своей души. Душа – anima – женского рода. Например, Бернард называет ожидаемое божественное «мой супруг». Песнь песней, по словам Бернарда, есть восторженная брачная песнь человеческой души в момент дарения себя Иисусу Христу. Именно с Бернарда началась традиция сочинять духовные произведения, как бы написанные от женского лица. И таких произведений после Бернарда Клервоского было написано много. (В том числе и стихи Хуана де ла Круса) Одно время даже высказывались предположения, что их писали для пользования в качестве молитв благородными дамами. Бернард изобрёл новый, немного странный язык для беседы о мистическом опыте. Так что приведённый выше абзац при более точном переводе на русский язык необходимо переписать в женском роде. И это не делают только потому, чтобы окончательно не запутать читателя.

Бернард Клервоский умер в 1153 году. Его произведения были популярны вплоть до XVI столетия.

Можно привести ещё один пример интерпретации слов Песни Песен, на сей раз живописной аллегории. Обратимся ещё раз к портрету кисти Ван Эйка, представляющему кардинала Альбергати в образе Святого Иеронима. Кардинал Альбергати [Рис. 30], как и Святой Иероним, был горячим сторонником культа Девы Марии. Об их преданности Деве Марии рассказывает изображение стеклянного графина с водой. Оно олицетворяет строчку из Песни Песней (4: 12) «Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник». Эту фразу всегда олицетворяли с Девой Марией. На картине графин закрыт, запечатан листочком бумаги. Позднее художники придумали для этой фразы ещё более красивую аллегорию – прозрачная ваза с цветами. Между прочим, технически сложные изображения прозрачных сосудов с прозрачной водой первыми освоили северные фламандские художники, что стало предметом зависти итальянских художников. Первому из итальянцев, кому удалось создать изображение прозрачной вазы с водой и цветами, был Леонардо да Винчи. Он это сделал на картине «Мадонна с гвоздикой».

Аллегориями из Песни Песней Соломона наполнено средневековое и ренессансное искусство. Мы не замечаем аллегорические символы потому, что забыли язык толкований библейских текстов, а часто и сами библейские тексты.

В своей книге, посвящённой творчеству Данте, английский литературовед и писательница Дороти Сейер приводит цитату из книги К. С. Льюиса «Аллегория любви». Мысль, выраженная в цитате, очень важная.

«Аллегория не была для средневековых людей косвенным способом сказать о чём-то таком, что, казалось бы, можно выразить намного проще; аллегория являлась самым быстрым, самым коротким и наиболее ярким способом донесения мысли во времена, когда словарь терминологии психологии и физики не был разработан и популяризирован».

Аллегория похожа на математическую формулу, которая тоже является наикратчайшим и для учёных наиболее ярким способом изложения сути какого-либо явления.

Любой человек сталкивается с трудностями определения любви. И далеко не каждый осознает, что он ищет определение в неком кругу понятий, зависящих от эпохи и культуры, господствующей в данное время и в данном месте. Этот круг понятий различен для древних Афин, для Италии времен Ренессанса и для нашего времени. Например, представление, часто встречающееся в наше время, что надо скорее верить сердцу, чем разуму, было абсолютно чуждо как древним грекам, так и людям Ренессанса.

В наше время понятия «любовь» и «сексуальное притяжение» почти сливаются. В Средние века, наоборот, эти понятия максимально разошлись. Однако само стремление любить и выражать свою любовь, всегда было присуще людям. Оно сильнее установившихся суждений и предрассудков, сильнее обязательств перед обществом, перед семьёй. Любовь – бльшая тайна, чем инстинкт продолжения рода. Нежность, доброта и красота запечатлены в бесконечном числе произведений искусства. Можно негодовать на сексуальные нравы древней Греции, испытывать недоумение от сонетов Шекспира, изумляться любовному экстазу Святой Терезы, но невозможно не восхищаться красотой изображения глубоко индивидуальных чувств совершенно разными художниками.

Бернард Клервосский. Проповеди на Песнь Песней. (Антология средневековой мысли Т.I, СПб, РХГИ, 2001)

Гурьев П. Феодор, епископ Мопсуестский. М., 1890.

Ориген. О началах. СПб. Амфора, 2007.

Astell A. W. The songs of songs in the middle ages. Cornell University Press, 1990.

Gregory the Great. Commentary on the Song of Songs. Corpus Christianorum Series Latina.Vol. CXLIV, 1963.

Sayers D. L. Introductory Papers on Dante. London, Methuen, 1954.

«С благодарностью посвящается Гомеру из Смирны, чьей поэзией, наполненной божественным разнообразием учений, восхищались во все века и которую никто не смог превзойти».

Надпись под портретом Гомера

в библиотеке Монтефельтро.

Во времена Федерико Монтефельтро в Европе открывали поэзию Гомера. Знаменитый итальянский гуманист Лоренцо Валла сделал прозаический перевод на латинский язык первых шестнадцати книг «Илиады» Гомера. Перевод был опубликован в 1474 году. Приблизительно в это же время (1469 год) флорентийский поэт Анджело Полициано перевёл часть «Илиады» в стихах.

Портрет Гомера [Рис. 13] находился в Студиоле, и надпись под ним свидетельствует о высокой оценке творчества поэта. В школе Витторино да Фельтре, где учился Федерико Монтефельтро, греческий язык изучали факультативно, планы занятий были индивидуальные и вряд ли Федерико Монтефельтро был знаком с поэзией Гомера в подлиннике. По крайней мере, никто не упоминает о знании Федерико Монтефельтро греческого языка. К тому же Гомера изучали только как исторического предшественника любимого всеми Вергилия. На интерес Федерико к греческому наследию мог повлиять его друг кардинал Виссарион. В качестве некоторого свидетельства можно указать на хранящийся в Ватиканской библиотеке манускрипт «Илиады» Гомера с дарственной надписью кардинала Виссариона сыну Федерико Антонию. Виссарион, грек по национальности, остался на западе после Флорентийского Собора. Он принял католическую веру и немало поспособствовал распространению греческой культуры в Европе. Хотя Виссарион не был первым, кто познакомил европейцев с греческим языком, во многом благодаря его усилиям греческий стал вторым классическим языком, и с тех далёких времён изучался в школах наряду с латынью.

За долгую историю искусства отношение к творчеству Гомера менялось радикальным образом. Поэмами Гомера восторгались в Древней Греции и в Древнем Риме. В I веке н. э. знаменитый учитель ораторского искусства Квинтилиан писал, что творчество Гомера – это океан, из которого вытекают все реки – река поэзии, река красноречия, река всех знаний. Древнеримские критики, например Макробий (IV век), утверждали, что вершина латинской поэзии Энеида Вергилия была только зеркалом поэм Гомера.

В средневековой католической Европе отношение к философским и поэтическим произведениям древних греков было скептическим, а временами резко отрицательным. В глазах христиан то, что Гомер и другие знаменитые греки жили после Моисея, означало, что греки, а вслед за ними и римляне, являются грешниками, забывшими истинного Бога, и учиться у них нечему. В лучшем случае они позаимствовали знания из Библии. Христиане были убеждены, что Пифагор учился у царя Соломона, а Платон у Моисея. Считалось, что вся мудрость греков произошла от иудейских книг, утраченных во времена Вавилонского плена, но сохраненных в греческих переводах.