Чтение онлайн

Мусульмане — главные морские противники португальцев — продолжали сражаться с помощью галер в надежде на абордаж, но в открытом море оказывались беспомощными перед маневренными парусными судами противника, вооруженными артиллерией, которая была совершенно неизвестна жителям стран Индийского океана {28} .

При первых двух вице-королях на Востоке Франсишку де Алмейде (1505—1509) и Афонсу Албукерки (1509—1515) португальцы успешно подавляли вооруженное сопротивление мусульман и построили базы у входа в Персидский залив и в Малаккском проливе, а их военные флоты регулярно патрулировали западное побережье Индии и подступы к Красному морю. Эти португальские военно-морские силы обеспечивали торговую монополию королевских факторий, уничтожая соперничающие центры международной торговли в Восточной Африке.

В XVI в. португальский флот занимал первое место в мире по количеству кораблей. Ни один европейский монарх не имел столько военных судов, сколько было в распоряжении Мануэля Счастливого или Жуана III. По некоторым подсчетам, Жуан III имел флот, насчитывающий более 300 единиц.

Многочисленный и сильный португальский флот служил «железобетонным» гарантом неприкосновенности португальских колониальных владений. Вот почему в XVI в. их не пыталась оспаривать у Португалии ни одна европейская страна. Разгром Ф. де Алмейдой египетско-гуджаратского флота в феврале 1509 г. в сражении у Диу не только отправил в нокаут арабскую торговлю, но и почти на целое столетие сделал португальский флот абсолютным хозяином восточных морей.

Португальские историки изобрели и пустили в широкий оборот миф об отсутствии у португальцев расистского «цветного предрассудка». Их главный аргумент — большое количество смешанных браков в колониях в XVI — XIX вв.

Действительно, в португальских колониях часто имели место браки между португальцами и африканцами (отсюда — большое число мулатов в Бразилии, Анголе, Кабу-Верди и др.). Но причину этого явления надо искать не в отсутствии у португальцев «цветного предрассудка», а в отсутствии белых женщин в африканских колониях.

После того как в 1595 г. в Анголу были доставлены 12 белых женщин, не поощрялось дальнейших попыток поощрять женскую иммиграцию. Из-за тяжелых климатических условий белые женщины в очень малом числе ехали в Анголу и совсем не ехали в Бенгелу, где их не было почти в течение 200 лет. Белых женщин не хватало и в колониальной Бразилии, но там их было все-таки гораздо больше, чем когда-либо в Анголе, Мозамбике или в «португальской» Индии. Большинство отчаянных женщин, не поверивших страшилкам, которые рассказывали об Африке, умирали через несколько лет после прибытия, чаще всего при родах.

Путешественники, посетившие Мозамбик в XVIII — XIX вв., постоянно отмечали почти полное отсутствие белых женщин. В 1887 г. в Лоренсу-Маркише (ныне Мапуту) были только две женщины-португалки. Хронист О. Кадорнега свидетельствовал, что солдаты гарнизона и другие европейцы часто вступали в связи с черными женщинами из-за нехватки белых женщин, «в результате чего там много мулатов и цветных».

Итак, резюмируя, можно сказать, что смешанные браки в условиях отсутствия возможностей браков в пределах одной расовой группы никак не могут быть аргументами в пользу столь любимой португальскими историками теории «расового равенства и гармонии» в португальских колониях. К тому же, как видно из многочисленных свидетельств современников, эти браки были, как правило, де-факто, а не де-юре, причем с «цветными» женами обычно не церемонились и обращались как со служанками или рабынями.

В силу сложившихся исторических условий классовая дифференциация в португальских колониях совпадала с расовой. Две расы, составляющие население африканских колоний, находились по отношению друг к другу в состоянии не только расового, но и классового антагонизма. Белые были господами и хозяевами жизни, а чернокожие — эксплуатируемыми слугами и рабами. Классовые различия совпадали с различием цвета кожи.

Население колоний представляло собой социальную пирамиду. На ее вершине стояли португальцы — уроженцы метрополии, монополизировавшие всю высшую административную, религиозную и военную власть. Уроженцы метрополии составляли основную массу не только высших чиновников, офицерства и духовенства, но также и торговой буржуазии и работорговцев. Полные дворянской спеси, а также сословных и расовых предрассудков, кичащиеся древностью своих родов, уроженцы Португалии высокомерно именовали себя «высшей расой».

На ступеньку ниже на колониальной социальной лестнице стояли мулаты — потомки белых и африканцев. Как правило, они составляли промежуточные слои населения — мелких торговцев, посредников в работорговле, ремесленников, низшее офицерство и низшее духовенство, но некоторым из них удавалось «выбиться в люди», «попасть из грязи в князи» и нажить крупные состояния или занять высокое положение в армии, церкви и в работорговле.

Особенно много мулатов проживало на островах Кабу-Верди, Сан-Томе и Принсипи. Эти острова в течение долгого времени служили своего рода складами «живого товара» — здесь рабы ожидали в специальных помещениях отправки в Южную Америку. Ввиду отсутствия белых женщин португальцы и мулаты часто женились на рабынях-африканках, в результате чего мулатов на островах стало больше, чем белых.

Еще ниже, чем мулатов, было положение индийцев и других азиатов. Но самым тяжелым было положение африканцев — рабов, стоявших на самой низшей ступени общественной лестницы.

Специфический характер экономической жизни португальских владений в Африке определялся двумя факторами:

1. Феодальными методами эксплуатации, которые тесно переплетались с рабовладельческим укладом;

2. Колониальным режимом, который ставил эти территории в политическую и экономическую зависимость от Португалии.

Оба этих фактора надолго затормозили развитие производительных сил и социальный прогресс. Узкие рамки феодальных производственных отношений, сочетавшихся к тому же с отношениями рабства, погоня за драгоценностями, а также принявшая беспрецедентные масштабы «охота на рабов» подорвали жизненные силы Африки, высосали из нее естественные и людские ресурсы и надолго задержали экономическое развитие африканских стран.

С самого начала в португальских колониях была введена система донатариев. Берущая свое происхождение в португальской средневековой феодальной организации, эта система заключалась в предоставлении королем отдельным лицам наследственных феодальных владений с правом административной и судебной юрисдикции в обмен на обязательство защищать и заселять эту землю. При этом вся земля колоний считалась собственностью короны. Как правило, этими феодальными собственниками (донатариями) становились португальские навигаторы и военачальники, отвоевавшие земли у местных племен.

Донатарии имели практически абсолютную власть. Они поступали, сообразуясь только со своими местными интересами, заявляя при этом: «Бог очень высоко, король очень далеко, стало быть, я здесь хозяин».

Несовершенство такой системы, превращающей донатариев в феодальных князей, независимых от королевского двора, вскоре стало для него очевидным. В конце XVI в. эта система была заменена системой празу («определенный срок»).

Празу — своего рода земельные концессии — предоставлялись короной отдельным лицам с правом наследования, но только в течение трех поколений.

Теоретически празу должны были даваться белым женщинам при условии, что они выходили замуж за португальцев, и наследовались по женской линии в течение трех поколений, после чего должны были вернуться к короне. Практически же празейруш (держатели празу) стали собственниками этих земель.

Метрополия смотрела на колонии через призму интересов своей колониальной торговли. Эта торговля — важнейший источник доходов метрополии — ревниво охранялась от посягательств иностранных держав. Португальцы под страхом смерти запрещали африканцам торговать с иностранцами. Если, упаси бог, какое-либо иностранное судно бросало якорь у берегов португальских колоний, его объявляли контрабандистским, а с его экипажем обращались не лучше, чем с пиратами или шпионами.