Чтение онлайн

Вплоть до начала XVII в. колониальная торговля велась силами отдельных купцов и торговых агентов, нанятых королевским двором. Все частные торговцы должны были иметь на торговлю специальное разрешение от королевского правительства.

Король имел исключительную монополию на торговлю рядом товаров (восточные пряности, слоновая кость, золото и др.).

В начале XVII в. королевская монополия на торговлю пряностями и некоторыми другими товарами была отменена. Причина этого — усиление выросшей на дрожжах первоначального накопления португальской торговой буржуазии и необходимость противостоять натиску молодых капиталистических хищников — Голландии и Англии. Голландская и английская торговая буржуазия с завистью смотрела на процветающую португальскую торговлю с Азией. Подобно старухе из пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке», она уже не хотела довольствоваться долей в этой торговле. Этого ей было мало, она хотела стать монопольной хозяйкой азиатской торговли!

Результатом этого торгового соперничества, принявшего исключительно острые формы в XVII в., явились голландско-португальская и англо-португальская войны.

Изменение португальской системы колониальной торговли и создание торговых компаний стали, с одной стороны, проявлением возросшей роли португальской торговой буржуазии, которая не могла мириться с прежним характером торговли и знаменовала своего рода победу торгового капитала над старым феодализмом, цеплявшимся за королевскую монополию на торговлю. С другой стороны, создание торговых компаний было своего рода защитной реакцией не только торгового, но и землевладельческого класса Португалии против энергичного наступления, которое вела на его интересы более могущественная буржуазия западноевропейских стран, ступивших на путь капиталистического развития.

Изучение колониальной политики различных европейских стран в эпоху первоначального накопления приводит к выводу о том, что там, где она проводилась феодалами, она вела отнюдь не к прогрессу, а к застою и упадку в этих странах. Колоссальные средства, выкачивавшиеся из колоний феодалами Испании и Португалии, шли в конечном счете не на развитие капиталистического производства, а на воспроизводство окостеневшей феодальной организации общества. В тех же странах, где колониальную политику проводила буржуазия (Англия, Голландия), она ускорила процесс развития капитализма в метрополиях, содействовала подъему их торговли, промышленности, обогащению буржуазии. Европейская торговля, процветавшая во времена крестовых походов, была подрезана под корень захватом турками стран Ближнего Востока и Балканского полуострова, перерезавшим старые сухопутные пути из Европы к Индии и Китаю. Когда был найден обходной морской путь в Азию, а также открыты залежи золота и серебра в Южной Америке, купеческие дома Генуи, Милана, Аугсбурга, Нюрнберга, Антверпена и Лондона почувствовали, что наконец наступил долгожданный момент, когда они снова смогут заняться привычным делом.

В конце XVII — начале XVIII в. роль главного рынка сбыта португальских колониальных товаров перешла от Голландии к Англии. Получив по Метуэнскому договору ряд привилегий в торговле с Португалией, англичане начали в огромных масштабах осуществлять перекачку драгоценностей, награбленных конкистадорами в колониях.

Поскольку правящий класс феодальных собственников препятствовал развитию промышленности Португалии, приходилось все промышленные изделия покупать у Англии, которая к тому времени уже прочно стала на рельсы капиталистического развития. Португальское золото животворным дождем пролилось на экономическую почву Англии и Голландии, на которой быстро проросли всходы капитализма.

Португалия в XVIII в. превратилась в своего рода перевалочный пункт для золота, идущего из Бразилии и Африки в Англию. Один португальский публицист образно и горько заметил: «В отношении золота Бразилии Португалия играет роль рта, а Англия — желудка». «Все золото из Бразилии идет на Темзу», — констатировал в 1770 г. знаменитый французский просветитель Рейналь {29} .

Ангола и другие португальские колонии несли на себе таким образом двойное бремя: они были вассалами вассала Англии. Грабительская политика европейских колонизаторов имела для них губительные последствия. Она подорвала развитие производительных сил, привела к истощению природных и людских ресурсов, обрекла их на полный экономический застой и деградацию.

Первые рабы-африканцы были ввезены в Португалию в 1441 г. капитаном Антаном Гонсалвишем. С 1469 г. экспедиции за рабами приняли систематический характер, причем главным рынком сбыта рабов до середины XVI в. была Португалия.

После открытия Америки и создания там плантационного хозяйства резко возрос спрос на «живой товар». Работорговля из занятия отдельных купцов, авантюристов и пиратов во второй половине XVI в. превращается в сердцевину колониального бизнеса в Африке.

В XVI — XVIII вв. основное хозяйственное значение в огромной португальской колониальной империи имела Бразилия. Открытая П.А. Кабралом в 1500 г. страна была разделена на капитании, предоставлявшиеся королем в наследственное феодальное владение португальским иммигрантам. Это предопределило возникновение в Бразилии крупного плантационного землевладения.

Однако с самого начала колонизации португальцы столкнулись в Бразилии с одной труднопреодолимой проблемой. Местные индейцы были охотниками и ни в какую не хотели работать на плантациях. Эта работа была им не по душе. Она была для них непривычна и внушала отвращение — чувство, которое они испытывали и к тем, кто принуждал их к этому труду.

Хорошо знавшие страну, обладавшие определенной политической и военной организацией, индейцы оказывали отчаянное сопротивление своим поработителям, бежали от них в джунгли, откуда производили опустошительные рейды на поселения колонистов.

Именно сопротивление автохтонных жителей Бразилии, невозможность их «приручения», их высокая смертность на плантациях привели португальцев к мысли о необходимости ввоза в Америку рабочей силы из Африки.

По свидетельству русского путешественника Ф.А. Литке, португальцы объясняли необходимость ввоза африканцев тем, что «большая часть здешних природных жителей не покорились португальцам и не имеют с ними никакого сношения, питая к ним непримиримую вражду».

Рабы ввозились в Америку главным образом с западного побережья Африки.

Со второй половины XVI в., и особенно с 1570 г., с началом выращивания в Бразилии сахарного тростника, португальские поселения на западном побережье Африки функционировали почти исключительно как погрузочные пункты для работорговли.

Бразильская плантационная экономика XVII в. намертво срослась с Анголой. Она зависела от притока ангольской рабочей силы. Поскольку экспорт бразильского сахара стал основой накопления богатств правящим классом Португалии, а производство сахара зависело от ангольской рабочей силы, главной заботой Лиссабона стало осуществление монополии на работорговлю между Анголой и Бразилией. По словам английского историка П. Андерсона, лозунгом XVII в. было: «Без сахара нет Бразилии, а без Анголы нет сахара».

Небывалого размаха достигла работорговля в XVIII в., когда в Бразилии было найдено золото. К 1850 г., по сведениям авторитетных историков, в Бразилию было ввезено 12 млн. рабов, а в США— 1 млн., в испанские колонии в Америке — не более 2 млн.

На большинстве месторождений золота работали африканцы, но под присмотром бразильских хозяев. Владельцы рудников делали различия между рабами в зависимости от их географического происхождения. Так, считалось, что невольники из Гвинеи сильнее и лучше приспособлены для изнурительной работы в золотых рудниках, чем их товарищи по несчастью из Анголы. В отношении рабов, импортированных из Невольничьего Берега, существовало мнение, что они обладают магическим даром открывать новые месторождения золота.

Рабы в Бразилии ценились не только в зависимости от их физических и умственных данных, но и по цвету кожи. Чем чернее был цвет их кожи, тем дороже они стоили. Бразильский плантатор Калдейра Брант писал в 1819 г., что рабы из Мозамбика были «сущие дьяволы», но он их покупал за их абсолютно-черный цвет.

По вопросу о мозамбикцах-рабах бразильские рабовладельцы разделились: некоторые предпочитали их другим, поскольку «они были столь же умными и даже более мирными, чем гвинейцы, верными и надежными, хотя и стоили дорого». Но другие не любили их из-за татуировок, которыми они обезображивали свои лица.