Чтение онлайн

Из невообразимого хаоса непрерывной стохастической выдумки Времени в обличье Каспара Дзета, или кого-то очень похожего, под банановым деревом в 1856-м проявилась одна непредвиденная деталь: борода почти по пояс. Стояла невыносимая жара.

Пригороды, разумеется, дематериализовались. Дорога, на которой он стоял, превратилась в грязную тропу, и по ней ехал на повозке коротышка-индеец подозрительного вида в ситцевой рубахе. Каспар двинулся за ним, и к моменту прибытия в центр города его театральные туфли покрылись плотным слоем глины. Он старался выглядеть непринуждённо и спокойно, припоминая заученные карты города. Общаться ему ни с кем не хотелось, и почтамт он разыскал без особого труда, никак не нарушив течение разношёрстной толпы негров, индейцев и европейцев по грязным улицам. Он был абсолютно лишён юмора, а воображением, помимо ригидно-абстрактного, обладал лишь зачаточным; это позволило ему полностью сосредоточиться на своём плане и не упасть, как мог на его месте кто-то другой, в обморок от изумления и благоговения перед первым, последним и единственным для человека переходом такого рода.

— Пожалуйста, конверт, — обратился он к мулату в клетушке из бронзы и красного дерева.

— Да, сэр.

— Сколько времени будет идти местное письмо?

— В городе? О, прибудет с вечерней почтой.

— Превосходно.

Каспар отошёл к длинному, в чернильных пятнах, столу, выбрал стальное перо из предлагавшихся там и надписал конверт, адресовав его Георгу фон Гумбольдту Лэсту, эсквайру, в городской «Гранд-отель». Он постарался воспроизвести старомодный закруглённый почерк, в котором набивал руку неделями. Несколько мгновений он не мог разобраться, как сложить и запечатать старомодный конверт, но справился с этим и отдал равнодушному мулату пустое письмо. Потом положил на мраморный прилавок драгоценную монетку. И впервые с начала путешествия у Каспара учащённо забилось сердце, когда он стал наблюдать, как неторопливые длинные коричневые пальцы приклеивают марку, ставят штемпель, помечают росчерком пера и опускают в подобную голодному рту прорезь бронзового ящика позади.

Оставалось лишь появиться в «Гранд-отеле», объяснить, что его багаж ещё не доставили из порта, и посидеть на террасе, изнывая от жары, голода и нетерпения, до вечерней почты.

Единственным аспектом процесса, относительно которого у Каспара не было уверенности, оставалась продолжительность: потребует ли присутствие его эйдолона в фиктивном прошлом такого же «времени», как и в фиктивном настоящем? Ответ оказался утвердительным. Когда вечером, крепко прижав конверт к груди, Каспар снова возник под банановым деревом, но уже без бороды и в пригороде, с его вечными пробками и вонью выхлопов, к западному горизонту уже клонился пылающий газовый шар красного солнца: на том же месте пребывало оно и в 1856-м.

Он решил всё-таки выпить рому.

— Мам, — сказал он, — как думаешь, в тех бумагах твоего прадеда может отыскаться что-нибудь ценное?

— В каких бумагах, дорогой? А, я вспомнила. Не знаю. Я думала одно время их историческому музею передать. А что там может быть ценного?

— Ну, скажем, старые марки.

— О, смотри там что хочешь, дорогой Каспар.

Каспара не удивило (хотя остальному миру вскоре, по его планам, суждено было удивиться), что среди выцветших, покрытых водяными пятнами дневников и документов обнаружился бледно-коричневый конверт (за неуловимое мгновение, проведённое им в странствии «вперёд» вместе с Каспаром, он превосходно состарился), а в правом верхнем углу его — розовая марка ценой в пенни, визуально непримечательная, выпускавшаяся очень недолго в 1856-м королевской почтовой службой колонии Британская Гвиана.

Единственный известный экземпляр этой марки, «уникум», находился в собственности консорциума богачей, предпочитавших не разглашать своих имён, и оценивался в миллион долларов. Каспар Лэст ещё не решил, что выгоднее — самому выставить марку на продажу или предложить её владельцам уникума, которые, несомненно, выложат кругленькую сумму, чтобы завладеть его экземпляром и уничтожить, сохранив таким образом уникальность своему уникуму. Другой на его месте сожалел бы о том, что единственный успешно извлечённый из несуществующего прошлого артефакт исчезнет в огне, но Каспару не было до этого дела. Ему предстояло развести другой костёр, чуть более болезненный, в котором исчезнут его записи и распечатки, выводы относительно природы времени и возможности перемещаться в нём, а также об ортогональной логике, посредством коей всё это достигалось.

Экскурсия закончилась. Единственное напоминание, которое она оставила по себе, было как ни мало, но для его бренной жизни — исключительно важно. Дальше он собирался путешествовать первым классом.

Могло всё начаться и совсем иначе; возможно, так оно началась нынче снова, в другом месте и времени, подобно сюжетам Стивенсона, где различные истории лишь постепенно обнаруживают внутреннее единство...

Парадокс этот болезнен, так болезнен, что единственный выход для хрониста — полностью абстрагироваться от него и продолжать работу. Игнорирование, стержневое для деятельности Дружества, требует стиля мышления, который столько отличен от повседневного, причинно-следственного, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, И лишь в неизменности участка за пределами всех систем отсчёта, Клуба, осмеливались они размышлять об этом, устроившись в глубоких кожаных креслах или восседая за длинным столом с вырезанными на нём именами.

Взять, к примеру (но не случайному), Дэниса Уинтерсета, двадцатитрёхлетнего выпускника Винчестерской школы и Ориэль-колледжа, младшего сына благополучного врача: для него в 1956-м близился к завершению первый год в должности помощника окружного полицейского комиссара Бечуаналенда.

На этом посту он проявил себя не сказать чтобы блестяще. Впрочем, на первый взгляд он подходил к этой должности идеально: именно таких, как он, выбирали в те годы — или они вызывались сами — служить Империи. Респектабельный выпускник Оксфорда, второй на своём курсе, игрок в крикет (скорее старательный, чем одарённый), собранный, благоразумный, презентабельный молодой человек со звучными жизненными принципами и немногочисленными слабостями: всё же было в нём нечто диковинное. Вероятно, чрезмерная склонность фантазировать, в том числе на абстрактные темы, порою доводившая до того, чему окружной комиссар дал определение «слёз лени». Тем не менее был Дэнис изобретателен и трудолюбив; имени своего он не посрамил и направлялся сейчас на север по железной дороге, соединявшей Кейптаун с Каиром, чтобы провести месяц в отпуске — в Каире и Англии. Предвкушение его несколько омрачалось опасениями, что, проведя год в вельде, он перестанет чувствовать себя в доме детства уютно, словно в разношенных старых туфлях; напротив, испытает такое же одиночество и отчуждение, как в Африке. В Бечуаналенде он мечтал о доме; если дома начнёт мечтать о Бечуаналенде, значит, не осталось места, какое он мог бы назвать истинным домом, и для своего же блага он превратится в изгнанника.

Пока он сидел, погружённый в эти мысли, мимо проносились высокие травы вельда, богатые фермерские угодья Южной Родезии. Молодая пара, его попутчики по купе и несомненные новобрачные в медовом месяце, с нетерпением ожидали появления первого проблеска вечной радуги над водопадами Виктория, заметной за многие мили. Дэнис наблюдал за ними и их возбуждением, чувствуя себя старым и опытным. Американцы, к гадалке не ходи; все американцы за границей так держатся, застенчиво и пугливо, чтобы никого не обидеть, словно дети, которых наконец выпустили побегать на солнце из тёмной школы с жестокими порядками.

— Вон там! — воскликнула девушка, когда поезд выкатился на кривую. — Посмотри! Красота какая!

Даже шум поезда не заглушал теперь рёва водопадов, подобного далёким пушечным залпам. Молодой человек сверился с часами и улыбнулся Дэнису.

— Точно по графику, — заметил он, и Дэнис тоже улыбнулся; его позабавил комплимент железной дороге за эффективность. Мост Булавайо, самый длинный и высокий на линии Кейп-Каир, стремительной аркой взмывал над ущельем.

— Господи, вот это вид, — произнёс молодой человек. — Сесил Родс его построил, да?

— Нет, — сказал Дэнис. — Он его задумал, но не дожил до постройки. Гораздо проще было бы возвести мост несколькими милями выше по ущелью, но Родсу хотелось, чтобы проходящий поезд омывали брызги водопадов. Поэтому мост построили здесь.

Рёв водопадов сделался оглушителен и на диво разнообразен: в нём смешивались щелчки, удары и взрывы, но постоянство сохраняла басовая нота, сходная не так с шумом, как с вечно задерживаемым глубоким вздохом. И пока поезд с дымным фырчанием тащился по мосту, направляясь в Каир за тысячи миль от этого места, объекта долгих поисков столетней давности, истока Нила брызги действительно орошали состав, точно так, как и представлял себе Сесил Родс: сдуваемые ветром водяные занавеси с шипением разбивались о локомотив, капли стекали по оконным стёклам, радуга расцвечивала белый воздух. Молодые американцы вросли в кресла от изумления перед таким чудом, и даже у Дэниса настроение улучшилось.