Чтение онлайн

Плавные толчки «роллс-ройсовских» двигателей помогли К101 ещё немного изменить курс; пассажиры прильнули к панорамным окнам, показывая друг другу Суэцкий канал и проходящие по нему корабли, озеро Марьют и Александрию, похожую на мираж; насколько хватало глаз, тянулась влево Британская Северная Африка, а дальше — белопенное море. Несмотря на ранний час, подали традиционное шампанское, и краснолицый попутчик заставил Дэниса взять его.

— Конец эры, — проговорил он снова, печально поднимая свой фужер.

А потом облака за окнами стали смещаться, Африка ускользнула к югу — или, как уже начинало казаться Дэнису, в область воображаемого. Он отвернулся от окон и решил (это было не так уж сложно на высоте, среди пальм в горшках и плетёной мебели, с бокалом бледно-прозрачного шампанского в руке), что тема разговора, состоявшегося далеко внизу, на плоской земле, наверняка тоже из области воображаемого.

Вселенная перемещается из былого в грядущее неумолимо, неостановимо, на скорости секунда за секунду, год за год, вечно. Перпендикулярны её вечному продвижению прошлое и будущее. Будущее, надо заметить, лежит не «впереди» настоящего в потоке времени, а под прямым углом к нему; будущее любого настоящего момента можно спроецировать так далеко, как только пожелаешь, фактически в бесконечность, но когда Вселенная продвигается дальше, и новый момент настоящего приходит на смену предыдущим, предваряющее будущее также отступает в область былого, вечно устаревая. С прошлым всё примерно так же, но ещё сложней.

В великом процессе, или процессии, Вселенной нет смысла вести речь о движении вперёд или вспять. Сама эта идея противоречива. Любое мыслимое перемещение по ортогональным будущим или прошлым означает расставание с актуальной Вселенной, а из этих ортогональных прошлых и будущих ветвятся другие, снова и снова, вечно перпендикулярные времяпотоку, никогда не возвращаясь. Итак, путешественнику во времени в случае невозврата в будущие или прошлые, которые он покидал, будет казаться, что он удаляется всё дальше от сгенерировавшего их потока времени, потока, который с тех пор продвинулся и оставил его будущие позади. И действительно, чем дольше он задерживается в будущем, тем сильнее удаляется от момента актуальности, с которого начинал своё странствие, и всё меньшее сходство с этим моментом актуальности сохраняет вселенная, куда он, как ему кажется, попал.

Такие мысли, пока ещё не выраженные отчётливо, но уже склонявшие к определённым выводам, наводняли ум временного президента Дружества, пока он шёл по просторному, из кованого железа и стекла, вокзалу столицы состарившейся империи. Он остановился вытащить портсигар из кармана чёрного норфолкского пальто, а оттуда — сигару. Он закурил, и последовательно вылетевшие синие облачка дыма ненадолго прильнули к его шляпе и голове. Затем двинулся дальше. Гоминиды трудились над прозрачными двигателями имперских поездов, прибывавших на этот пересадочный узел и отправлявшихся с него; гоминиды толкали длинными сильными руками тележки, навьюченные товарами и багажом с поездов; гоминиды других разновидностей, собравшиеся в группы или одиноко стоявшие на баррикадах, держали в руках билеты, ожидали своего рейса — некоторые в сопровождении иных существ, но было их слишком немного, чтобы развеять впечатление исключительной пустынности исполинских задымлённых просторов под коваными дебаркадерами.

У временного президента оставалась уверенность, или, во всяком случае, чёткая память, что когда он прибыл сюда несколькими днями раньше, на улицах и в общественных местах вроде этого вокзала имелись публичные телефонные будки (ему казалось, что он помнит одну такую, деревянную, покрытую отслоившимся в сыром климате ярким лаком, а внутри — сложное оборудование из эмалированной стали и тяжёлого целлулоидного пластика), но если и так, теперь они исчезли.

Вместо них он обнаружил дверь с подсвеченным жёлтым глобусом и барельефом ноги с крылышками. Он взял бланк телеграммы из стопки на длинной исцарапанной стойке и набросал царапавшей бумагу ручкой послание Магу, в чьей квартире остановился. Он извещал хозяина, что вернулся из поездки позже ожидаемого и будет только к вечеру.

Эту весточку он опустил в щель у кассы, расплатился крупными монетами, покинул зал, поднялся по лестнице с бронзовыми перилами и вышел в тихий знакомый город.

Именно то, что город был ему так знаком, поражало больше всего. Временный президент за долгий период своей деятельности на благо Дружества привык выходить из лондонского Клуба в мир, не вполне идентичный покинутому перед визитом в Клуб. Он привык оказываться в Лондоне — а хоть бы и Лахоре или Лаосе — без привычных монументов, с незнакомой топографией и общественными учреждениями, газетами (купленными за непривычную монету из кармана), полными имён, которых там не должно было быть, и сообщавшими о незнакомых происшествиях. Но здесь — здесь, где не было ничего ему известного и ни следа не осталось от истории, которую он покинул, здесь, куда, по идее, невозможно было бы добраться, ведь даже Каспар Лэст полагал это невозможным, — временный президент Дружества нет-нет, а чувствовал себя как дома, причём это ощущение преследовало его изначально. Он шёл по мощёным булыжниками улицам, перебросив через плечо сложенный зонтик, и сердце ничто не тревожило, кроме удивительной привычности зрелища неведомого тёмного города.

Дождь, слегка подпортивший его поездку, прекратился, но над городом по-прежнему висела бледная мгла; в этой влажной атмосфере улицы приобретали какую-то постановочную внешность, словно декорации, каждый следующий ряд которых прорисован всё небрежнее. Деревья тоже: вблизи высокие и покрытые каплями, на расстоянии — неподвижные и бесформенные, точно прорисованные на последовательных полотнищах газовой ткани. У высоких, с декоративными урнами наверху, ворот публичного парка временный президент остановился взглянуть туда, где под тускло очерченными башнями чёрных тополей нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Он постоял так, опираясь на зонтик, а когда собрался поднести к губам сигару для последней затяжки, мимо него кто-то прошёл и проследовал в парк.

На миг временный президент застыл в неподвижности, поражённый красотой этого существа (мальчика? девочки?) и странной, будто бы знающей его лично, улыбкой, улыбкой, сквозь которую проступало наслаждение или, по крайней мере, удовлетворение; потом, уронив сигару, он прошёл сквозь врата туда, куда направлялась фигура.

Но ему улыбался не гоминид, это точно. Не маг и точно не кто-то из драконидов. Он не мог бы объяснить своей уверенности: она проистекала из того же непостижимого чувства, какое внушали ему исподволь знакомые город, мир, парк, мраморные урны и парковые тропинки, засыпанные опавшей листвой. Он был уверен, что встреченное им создание не из людей, и более того, что оно отлично от всех иных созданий этого мира.

У фонтана, где перекрещивались дорожки, он помедлил, начал озираться; сердце заколотилось от нахлынувшего, сколь ни абсурдного, чувства утраты. Дитя (а дитя ли это было?) исчезло, его нигде не видать: ни там ни тут... но вот оно появилось снова, на дальнем конце тисовой аллеи, стоит раздумчиво, не глядя в его сторону. Временный президент подумал вначале подкрасться к нему, или к ней, под прикрытием тисовых деревьев, и даже дёрнулся туда, но затем, устыдясь такой мысли, двинулся по дорожке размеренной походкой, как мог бы приближаться к жеребчику или ручному оленю. Существо, по впечатлению, ушло в свои думы, опустило глаза и не замечало его приближения.

Временный президент подумал, что оно неописуемо прекрасно, а вместе с тем — какое-то мирное, невзыскательное, неухоженное. Босоногое, а может, в лёгких сандалиях, и в такой же лёгкой одежде, составляющей словно бы часть его, или её, тела, подобно птичьим перьям. И наручные часы, деталь вроде бы выпадавшая из облика, а однако ж, вполне естественная, как если бы для этих созданий инконгруэнтность как таковая была немыслима. Временного президента прохватила дрожь благоговения, почти страха, точно в священной роще. Потом существо, к которому он приближался, подняло глаза и взлянуло на него. Временный президент остановился, точно под дулом ружья.