Чтение онлайн

Фотографий вышло немало. С самого рождения Лёньки она в каждую встречу старалась хоть что-нибудь оставить себе. А теперь получалось, что оставляла и Диме. И ей было так бесконечно жаль всего случившегося, что хоть кричи, а она даже позволить себе и единственной слезинки не могла.

Он смотрел фотографии, одну за другой, и в то же время взглядывал на Татьяну. Видел ее состояние и не знал чем помочь. Да она и не позволит – это он тоже знал. И все же, не сдержавшись, накрыл ладонью ее дрожащие пальцы.

– Все хорошо? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Ты простишь меня когда-нибудь за то, что я скрыла?..
– выпалила Таня, не сумев договорить. Потому что враз утонула в его глазах.

– Я понимаю, что ты хотела как лучше.

– Нет, это все гордость, Дим. Чертова гордость.

– Так сложилось.

– Я на нее смотрела, и будто ты был рядом. Вы похожи, ты замечал?

– Старался не замечать, - улыбнулся Мирошниченко и кивнул на новую фотографию, сегодняшнюю, у больницы. – Красивые они.

– Очень, - согласилась Татьяна Витальевна, и почему-то ей казалось, что вместе с теплом его руки, которая все еще лежала на ее ладони, прижимая ту к столу, ей передается частичка его силы и его души. Она мягко улыбнулась, пробуя успокоиться, и спросила: - Как Ванька?

– Нормально. Проект новый затеял. Говорит, что-то грандиозное. Занят постоянно.

– Он молодец.

– Молодец, - согласился Дмитрий Иванович. – Они оба молодцы.

Зорина кивнула и медленно отняла руку. Когда-то она научилась держать удар и держать лицо. Но сейчас, за этот короткий час спустя столько времени молчания, растеряла эти умения. Жаль. С каждой секундой, проведенной возле Димы Мирошниченко, она все сильнее жалела обо всех принятых решениях разом. Особенно теперь, когда он уезжает. А ведь мысль о том, что они живут в паре часов езды друг от друга, ее согревала, даже когда она не сознавала этого. Иллюзия расстояний.

– Мне пора, меня ждет Полина, - бесцветно проговорила она, как если бы только что плакала, хотя у нее и получилось сдержаться.

– Конечно, - он внимательно смотрел на нее, словно стараясь запомнить каждую черту лица и выражение глаз. – Прости, что выдернул.

От этого взгляда у нее запылала кожа, а в сердце что-то глухо, долго, мучительно ухнуло. И пришло окончательное понимание: это он прощается навсегда. В пересохшем горле запершило, и когда она встала со стула и забрала со стола клатч, ей показалось, что это уханье – вибрация последней рвущейся нити, натянутой до предела, как струна.

Таня быстро взяла свою чашку с чаем, сделала единственный глоток и, прочистив горло, сказала:

– Это ничего страшного. Если это важно, буду сбрасывать тебе фотоотчеты.

– Спасибо.

– До свидания, Дим.

– До свидания. Я очень рад был тебя видеть.

Таня кивнула и отвернулась. Отстучать каблуками несколько шагов к выходу из маленькой кофейни. Позабыть про чертов шоколад, ради которого сюда по официальной версии явилась. Чтобы уже на выходе обернуться к Диме Мирошниченко, следящему за ней глазами, полными абсолютного знания: ничего не страшно, все случилось.

Зорина судорожно выдохнула. Быстро вернулась к нему. Коснулась губами щеки, на которой начала пробиваться седоватая щетина, а потом без оглядки сбежала из «Шоколадницы», понимая, что уже больше никогда не сможет бывать в этом месте.

– Мама не приедет, давление подскочило, - сказала Полина, входя в детскую. Стас на полу собирал железную дорогу, которую она привезла в подарок сыну. Поля тоже присела рядом и принялась расставлять деревья и домики, придававшие игрушке реалистичность пейзажа. – Ты не будешь против, если я завтра на денек отвезу Лёню в Затоку?

– Годы идут, тебя туда все тянет, - хохотнул Штофель. – Вариант смотаться на выходные куда-нибудь… да хоть в Турцию, лишь бы не в эту дыру, мне нравится больше.

– Мама хочет побыть с внуком.

Штофель потянулся до хруста позвонков под темным пуловером. И посмотрел на сына, который замер и вытянулся в струну, едва вошла его мать.

– Ты к бабушке Тане хочешь?

Мальчик кивнул, поглядывая на обоих родителей. Потом гляделки завершились. Стас улыбнулся и резюмировал:

– Вопрос решен.

– Спасибо, - негромко сказала Полина.

– А вообще, это потрясающе. Больничная палата вместо грандиозного детского праздника с аниматорами, аттракционами и прочей лабудой, которую мы с Лёнькой любим, галетное печенье вместо торта и Затока – вместо поездки на приличный курорт. Днюха удалась, да Штофель-младший? – Стас подмигнул сыну.

Лёнька, медленно подбиравшийся к матери, по-прежнему поглядывая на два фланга, снова кивнул отцу, не говоря ни слова.

Полина повертела в руках пластиковую гору, которая должна была стать тоннелем, и спросила мальчика:

– Куда поставим?

– Туда, - ткнул Лёня пальцем рядом с ней и придвинулся совсем близко.

Полина сделала, как он велел, и обратилась к Стасу:

– Праздник можно устроить и без повода.

– Совсем без повода – тебя не будет. Кстати, я не успел поблагодарить. Спасибо, что все же приехала.

– Я… Все-таки день рождения, - Полина помолчала и продолжила: - Я в понедельник улетаю. Меня не будет какое-то время в стране. А ты давно просил…

– Гастроли?

– Проект, альбом записывать будем.

– Мама будет играть на пианино? – подал голос Лёня, но почему-то спрашивал у отца. Тот широко ему улыбнулся, потянулся, чтобы потрепать белокурую шевелюру, и задел протянутой рукой По?лино плечо.

– Да, Штофель, мама будет играть. У мамы такая работа. Кстати, в какой стране будет играть мама?

– В Германии, - Полина проводила взглядом руку Стаса, чувствуя себя чужеродным элементом в этой комнате между двух Штофелей. Дикость в том, что началось это задолго до развода. Дикость в том, что так было всегда.

– А мы летом в Штаты летим, - неловко, даже невпопад сказал Стас, убрав ладонь. – Я по работе, а Лёнька развлекаться. Если опять не сожрет чего.

– Надолго?

– Планирую месяц, не больше. Мои зудят, что ему рано. Самолет, климат, часовые пояса…

– Они стали интересоваться Лёней? – не сдержалась Полина и удивленно посмотрела на Штофеля.

– Внук же, - пожал плечами Стас. – Не волнуйся, я ограничиваю их общение, на тебя они все еще в обиде.

Полине не раз давали понять, что она нарушила все планы его семьи на него самого. Впрочем, их мнение ее никогда не волновало. Вину она чувствовала лишь перед Стасом и Лёнькой.