Чтение онлайн

 ПЕРВЫЕ ДЕЙСТВИЯ

Многие леса огородили. У въездов в другие установили плакаты: “Граждане! Въезд в лес временно запрещен, использование его даров противопоказано”, “Обочина заражена”, “Запретная зона”. На пляжах: “Купание запрещено” (чтобы не загорали на “грязном” песке).

Военные изучали карты местности и процедуру обследования сел, как боевые операции.

Природа не понимала опасности и продолжала какое-то время жить по своим законам. Кое-где эвакуированные жители вновь вкапывали стволы деревьев с колесами для аистов. Но птицы упрямо оставались на своих старых гнездах и вывели птенцов. Их можно было видеть даже среди бронетранспортеров и у стоящих вертолетов. Пышно цвели и особенно богато плодоносили сады. Но теперь все это воспринималось как противоестественное.

В мае командированные (их было еще относительно немного) размещались в самом городе Чернобыле. Служебных помещений не хватало, оттого теснились, но покинутое жилье не занимали. Например, в общежитии профтехучилища временно разместились инженерные службы. В кабинетах райкома партии — Правительственная комиссия, офисы Минэнерго, Минсредмаша, Минздрава, ИАЭ им. И.В. Курчатова и другие. Ученые — в здании больницы (физикам досталось отделение гинекологии, и они в шутку адресовали друг друга соответственно табличкам на кабинетах).

При выезде из зоны каждое колесо и днище любой машины дозиметристы “ощупывали” своими приборами. Поначалу это отнимало слишком много времени, на постах создавались длиннющие пробки, и в очереди на проверку случалось стоять часа два-три. Поэтому с помощью украинского Института ядерных исследований посты вскоре оснастили усовершенствованной аппаратурой, многократно ускоряющей проверку. Сквозных автошин на киевской дороге практически не было. Через год в зону чистые машины вообще перестали пускать, и многие чернобыльские легковушки, даже рейсовые автобусы с работающими в километровой зоне от поста стали возвращаться обратно, а выезжавшие пассажиры пересаживались в чистые, которые предоставил штаб Минэнерго СССР.

О быте никто не думал, особенно в первое время. Тесноту и неудобства старались не замечать. Все ночевали в г. Припяти не только до начала эвакуации населения 27 апреля, но и несколько дней позже. Когда реальная опасность для здоровья стала очевидной всем, Правительственная комиссия и управленческие штабы эксплуата-ционников и энергостроителей все еще работали в Припяти. Видимо, им, до предела занятым решением насущных крупномасштабных проблем, просто в голову не прихо-дило заботиться о собственном здоровье. Правда, 29 апреля большинство уже ночевало в с. Полесском, а высшие чины — в с. Иванково, за пределами 30-километровой зоны.

Многих, впервые приезжавших в те дни в Чернобыль, поражали порядок, высокий уровень организованности и абсолютное отсутствие паники. А ведь масштабы трагедии уже были в достаточной мере известны. Экстремальные ситуации, конечно, высвечивают, кто есть кто. Обстановка была до такой степени серьезной, что просто не оставляла ненужных, суетливых или малодушных — им предлагали уехать или они к этому приходили сами. В Чернобыле только работали. Без счета времени. До изнеможения. Вдохновенно. Самоотверженно.

В первые дни единственным средством борьбы с радиацией был йодистый калий, который теперь все получали в обязательном порядке для защиты щитовидной железы. Он очень помог. Действительно, радиоактивный йод на первых порах представлял наибольшую опасность для организма. А обычный йод заблаговременно наполнял щитовидную железу, не оставляя места для радиоактивного изотопа.

В с. Иванково члены Правительственной комиссии нередко приезжали только в 3-4 часа утра. В гостинице их ждали с горячим бульоном и другой питательной и вкусной пищей. Молодых поварих набрали из профтехучилищ. Они старались готовить очень хорошо, и это им удавалось. А в 8 утра в г. Чернобыле уже начиналась работа Правительственной комиссии и всех остальных служб.

О регалиях никто не думал. Члены Правительственной комисии, вообще руководители, могли узнавать друг друга только в лицо: вскоре обычную гражданскую одежду сменила защитная хлопчатобумажная типа спортивных “штормовок”, просто стандартная рабочая, иногда — “афганки”, которые в тот период еще были редкостью и привилегией. Даже на генералах не было погон. Обычное хлопчатобумажное солдатское белье в зимнем варианте. Все это носили, несмотря на 30-градусную жару: радиация. По сути, так была одета вся чернобыльская зона. В первую неделю, возможно, декаду, то есть в самое страшное время, марлевых “лепестков” для защиты органов дыхания еще ни у кого не было, в том числе и у членов Правительственной комиссии. Говорят, их защищающая способность составляет 99,9%, то есть более высока, чем у мощных респираторов, которые в зоне образно называли “свиное рыло”.

Радиация не чувствуется, не имеет ни вкуса, ни запаха, ни цвета. Но предательски на первых порах возбуждает, так что иногда ни с того ни с сего вдруг хочется улыбаться, быть деятельным. Через несколько часов (или дней, в зависимости от полученной индивидуальной дозы облучения) эйфория сменяется невероятной усталостью. Но работать все равно надо, и люди работают. Молча.

И только в сосредоточенных глазах членов Правительственной комиссии нет ни тени улыбки. Они внешне спокойны, деловиты, немногословны, хотя в действительности проблем “больше потребности”. Задания отдают кратко и ясно.

Сегодня сказанное может показаться излишне парадным, торжественным. Но оно — буквально. Была поставлена на карту судьба не только станции, даже не 30-километровой зоны или Киевской области. Здесь в определенном аспекте решались и судьбы мира: посреди густонаселенной Европы — этакое чудовище.

Нужно было срочно, одновременно и притом впервые в мире (!) решить ряд труднейших вопросов: как обезопасить окружающие территории от дальнейшего радиоактивного загрязнения; как защитить работающих непосредственно внутри и на территории АЭС; как усмирить этого взбунтовавшегося и разъяренного зверя — четвертый реактор Чернобыльской АЭС; как изолировать его от окружающего мира; что делать с остальными энергоблоками (они не повреждены, надежны, работоспособны, но в разной степени радиоактивно загрязнены)?.. В первые дни даже под присягой никто не смог бы утверждать, что реактор не взорвется еще раз. Но это последнее члены Правительственной комиссии и причастные к делу физики упрятали глубоко в своем сердце, не отвлекаясь на эмоции — они искали разгадку реакторной тайны и надежное оружие для борьбы с его вздорным характером.

Ситуация экстремальная. Решения принимают мгновенно. И они должны быть единственно правильными. Многие, случалось, еще несколько часов назад незнакомые люди теперь должны немедленно объединить свой интеллект, свои физические и моральные силы... Общая, очень тяжелая ноша сблизила людей. Сделала добрее, покладистее. Амбиции стали бессмысленны. Начальственные окрики — излишни. Бюрократические проволочки и согласования воспринимались бы как проявление дикости, анахронизма, непонятливости.

Люди почувствовали себя близкими друг другу, словно члены одной семьи. Это чувство и теперь дорого каждому работавшему в чернобыльской зоне в 1986 г. и накатывает теплым валом при встрече даже незнакомых людей. Мне могут возразить, что, бывало, доказывали приоритетность “моей” идеи, технологии просто из тщеславия и т. п. Да, бывало иногда. Но я описываю общую, характерную картину.

А вот как это начиналось...

По ночной дороге из Киева в Припять мчалась машина заместителя Министра энергетики и электрификации Украины В.М. Семенюка. Он прибыл из Киева на Чернобыльскую АЭС первым из руководителей отрасли, быстро оценил ситуацию. Для него, опытного энергетика, сразу стало очевидным: нужно в любом случае обеспечить города Припять и Чернобыль электроэнергией — ведь на атомной станции придется остановить на время и “здоровые” агрегаты. Это дело для Вилена Мироновича было привычным — ведь до работы в министерстве он был главным инженером районного управления Львовэнерго, генеральным директором Киевэнерго.