Чтение онлайн

— Ты никогда не думала о том, чтобы заглянуть к нему в гости?

— Маяк автоматический. С семьдесят шестого года.

— Грустно.

— Давным-давно здесь действительно жил смотритель. Родители, кажется, приводили меня сюда, когда мне было лет пять. Раз или два я вполне могла сидеть здесь вместе со смотрителем и любоваться морем, а потом забыть об этом. Но тогда я не была одинока.

— И наверное, это было днем.

— Да. Конечно, днем.

Небо посветлело, горизонт начал пропадать из виду. В отдалении, окруженный туманным сиянием, показался танкер, бесшумно скользивший по морской глади. Волны перестали биться об утесы, и теперь их шум походил на шелест ветра.

— Папа часто пересказывал нам что-нибудь из Библии — то, во что верил сам, — или из журнала «Нью сайентист», но были и другие истории… довольно странные.

— Какие, например?

— Например, о маяке в пустыне. В самом сердце пустыни. Не знаю, как он там оказался и что с ним случилось. Может быть, это была метафора, а я просто ничего не поняла. Ведь в пустыне не бывает маяков. Но я хорошо это запомнила, как будто сама его видела.

Лучи маяка начали меркнуть на фоне приближающегося рассвета; Джек то и дело терял их из виду. Пахло морем; в тишине был слышен каждый шорох. Бет, обняв колени, устремила взгляд в морскую даль, а Джеку вдруг вспомнился тот русский фильм… корабли, ржавеющие на песке. Потом мысли вернулись к манускрипту, покоившемуся под курткой, и рассказу Бет.

— Может, это было огромное озеро, окруженное опасными скалами, — сказал он. — Но потом пересохло. Или это просто ошибка геодезиста — ну, например, перепутал широту и долготу.

Бет подняла на него непонимающий взгляд.

— Не помнишь, что это была за пустыня? — спросил Джек.

— Нет. Но люди то и дело туда ездили — за сотню миль от ближайшего города. Они оставляли свои машины на краю песков, усаживались возле маяка и смотрели вдаль, на скользившие по небу лучи. Тогда дюны как будто поднимались и опускались, а ветер в пустыне шумел, как вода.

— Маяк работал?

— Тогда — да, но затем что-то случилось, может, башня начала уходить в землю и свет изменил свое направление: теперь лучи скользили не по небу, а по песку — сначала в отдалении, потом все ближе, так что в конце концов можно было сидеть и дважды в минуту купаться в них. — Бет помолчала и неожиданно абсолютно ровным голосом добавила: — Считалось, что у парочек — особенно если они трахались в этот момент, — попавших в луч света, любовь будет длиться вечно. Постепенно люди привыкли трахаться в пустыне и специально ждали, когда их нащупают лучи.

— По их словам, свет был такой яркий, что буквально проникал внутрь, — проговорил Джек.

Она удивленно посмотрела на него:

— Где ты это слышал?

— Не знаю. Просто придумал.

— Нет, я помню: именно так и говорили.

— Значит, это все-таки правда?

— Может быть.

Облака окрасились оранжевым и розовым, когда они возвращались к машине. Бет прижалась к Джеку, сунув руку в его задний карман, а он обнимал ее и старался согреть. В предрассветных сумерках «ситроен» походил на огромное насекомое или на черепаху, блестящую от росы. Машина тронулась с места, и Бет начала клевать носом, положив голову на плечо Джеку. Тишину нарушал лишь ровный гул мотора. Но вот начался подъем, и Джеку пришлось подвинуться, чтобы переключить скорость. Бет проснулась.

— Мы едем домой?

— Да.

— Давай отправимся в пустыню.

— Может быть, завтра.

— Завтра будет слишком поздно.

— Завтра уже наступило.

Вновь нахлынули воспоминания: Джек вытащил манускрипт и развернул прямо на приборной доске, лихорадочно переводя взгляд со страниц на безлюдные улицы. Накренившаяся башня на первой странице, конечно, не маяк в пустыне, но он не мог избавиться от ощущения, что история о маяке каким-то образом связана с манускриптом. Джек вдруг понял, что — едва ли не впервые — он знает, что сказать. Он нашел нужное слово.

Ему неудержимо захотелось как можно скорее попасть домой, в церковь, чтобы заняться манускриптом, раскрыть наконец его секреты. Он ощутил что-то вроде чувства вины, как будто его уличили в неверности. И прибавил газу.

Языки исчезают гораздо быстрее, чем флора и фауна. Носителей языка может быть всего лишь сто, или пятьдесят, или трое. Некоторые существуют в сознании одного-единственного старика или старухи; возможно, это вообще не языки.

Каждый язык — взаимное соглашение людей, сотни тысяч слов, бесчисленные тонкости и различия. Но все они обречены: даже самые богатые из них умрут вместе с последним носителем, не говоря уже о диалектах, местных наречиях, изменчивых жаргонах, семейных поговорках, — большинство из них исчезают бесследно. Если очень повезет, на них можно наткнуться в письмах, книгах или надписях на могильных плитах.

Но этого недостаточно. Мало прочесть — необходимо еще и понять, для этого нужен толчок извне — подсказка вроде Розеттского камня. А у Джека ничего подобного не было. Он знал лишь, что перед ним тайна, способная погубить того, кто попытается ее разгадать. Манускрипт привел корнуолльского монаха в церковь на краю света, вселил безумие в блистательный ум — возможно, в той же самой темной норе, где Джек его нашел, загубил труд всей жизни — перевод Библии. И свел в могилу Фрэнка.

Вернувшись из поездки к маяку, они спали до полудня. Потом Бет отправилась на работу во вторую смену, а Джек бродил по церкви, не выпуская манускрипт из рук. В его сознании больше не возникало ни историй, ни подсказок. Описывая сужающиеся круги по церковному нефу, он чувствовал себя, как Фрэнк и тот безымянный монах. Когда вернулась Бет, Джек отправился спать, ощущая себя побежденным.

Следующее утро выдалось ветреным. Брезент, которым затянули дыру в кровле, хлопал — от этого Джек и проснулся. С телевидения ему прислали письмо, напоминая о русском фильме, полученном авансе и приближающемся сроке сдачи работы. Тон письма показался ему усталым — как будто оно было написано в тот же самый день, когда ему поручили это дело; как будто у них был наготове целый ящик точно таких же посланий, которые предполагалось отправлять ему одно за другим. Джек сел за стол и включил телевизор.

Изображение подрагивало, но в целом система работала. На экране — ночь; чуть виден слабый свет на горизонте и крошечные точки мириад звезд. Женщина устремила взгляд на силуэты кораблей — темные очертания на фоне ночного неба. По небу пронесся метеор. Она обернулась; мужчина исчез.

Рыбаки пытались прокопать канал, чтобы соединить деревню с морем, но море ушло. В канале в сотню метров шириной и сто километров длиной не было воды — только песок. Две грядки песка, соль от испарившейся воды и рыбацкие лодки. Мужчина шел вдоль сияющей лунной дорожки; шел всю ночь мимо освещенных луной остовов. Вскоре начало казаться, что он бредет по иным ландшафтам — по сибирским просторам, сквозь пургу и зной, под затмившимся солнцем.

Женщина наблюдала, как он идет. Песок и соль играли различными цветами — синим, белым, красным. Мужчина шел, насколько хватало кинопленки. Пейзажи таяли за его спиной и вновь возникали перед ним, черты искажались за струями дождя или в свете уличных фонарей, тогда как лицо женщины вбирало в себя все краски. Не только пейзажи — мимо мелькали картины восстаний, очереди безработных, тракторы… Он наклонялся и рассматривал каждую из этих сцен, а затем шел дальше. Он искал не это.

Рыбаки перестали рыть канал, но море продолжало отступать. Последние мили были просто пустыней. Следы на песке оставил прилив — или ветер. Наконец мужчина достиг воды — густой от соли и насыщенной химикатами, — опустился на колени и протянул к ней руку, но дотронуться не решился. Чуть помедлив, встал и пошел по своим следам обратной дорогой…