Чтение онлайн

<…> Для признания другим сознанием человек должен быть готов рисковать своей жизнью и принять возможность смерти. Фундаментальные человеческие взаимоотношения, таким образом, это отношения чисто престижные, постоянная борьба за признание друг друга, борьба не на жизнь, а на смерть… (Вновь курсив мой — А.К.) Это первобытное и неистовое желание быть признанным, которое совпадает с волей к бытию, утолится только тем признанием, которое, постепенно расширяясь, станет всеобщим. Поскольку точно так же каждый желает быть признанным всеми, борьба за жизнь прекратится лишь с признанием всех всеми, что будет означать конец истории… В шуме и ярости веков каждое сознание, чтобы существовать, желает смерти другого".

Не правда ли, шокирующее в своей откровенности признание? По мере развития у человека рефлексивного «я», он чаще и чаще сталкивается с неприглядными плодами такого рода «рефлексии». Здесь все спутано в едином клубке, и человек, не склонный к интроспекции, чаще всего не способен разобрать природу того изначального зловредного импульса, что запускает программы тотального уничтожения, предельно логическое завершение любой из которых (как это ни парадоксально) — самоуничтожение.

Дискурсивный разум человека в своем прямолинейном движении неминуемо достигает абсолютного предела — абсолютное доказательство собственного эго требует уничтожения любого иного эго, и порочный круг замыкается, поскольку положение становится равным изначальному: единственное эго более не актуально, ибо лишено взаимодействия с иными самосознаниями. То есть убей соперника, чтобы доказать свою самость, и утратишь самость вместе с соперником. Логическая мысль здесь находит тупик, отчаяние и мрачную эсхатологию. Требуемые условия для торжества индивидуального эго неисполнимы, поскольку одновременно устраняют само эго, породившее самоубийственную экспансию.

Рассуждения Камю не утратили актуальность, поскольку экзистенциальный кризис, породивший их, разворачивается и по сей день. Быть может, именно здесь, а не в демографическом взрыве и не в "ядерной зиме" заключена самая серьезная причина для наступления Апокалипсиса.

Метапсихология, разработанная различными школами духовной мысли, пытается развернуть порочный круг и раскрыть "первородное зло". Еще Будда выразил необыкновенно простую истину, до сих пор многими воспринятую как бесплодная тавтология азиатского ума: "В чем причина смерти, о монахи? Причина смерти — в рождении". Проницательный разум Гаутамы не изощрялся в логических вывертах — он просто указал, что причина любого конца лежит в его начале. Возникновение и развитие эго — процесс для животной психологии патологический, а поскольку человек все еще разумное животное, то данная патология для него чревата летальным исходом.

Рождение и смерть — вот две пропасти, меж которых суждено обитать непробужденному эго (если оно вообще способно пробудиться, а не исчезнуть при пробуждении, как сон, ведь именно так считал Будда Гаутама).

Если мы отвлечемся от теории реинкарнаций, то акт рождения еще ничем не запятнан — оковы эго скуют его несколькими годами позже, — а вот смерть, величайший страх, непрестанное бегство, неосознаваемое и мучительное, следует за нами по пятам с того самого момента, как рефлексия разума вступает в свои права. Страх смерти — оборотная сторона вожделения, нескончаемой битвы с себе подобными, «вожделения», за которым стоит неутолимая жажда экспансии. Позади этого чудовищного отростка ментальности горы трупов соплеменников, безумные деяния, нескончаемые разочарования и мимолетные триумфы — от самых мелких до грандиозных взлетов творчества, рассудка и общечеловеческой бойни. Бессмертный Шекспир, бессмертные пирамиды фараонов, бессмертие Римской империи, Наполеона, Эйнштейна, Гитлера — какое разное «бессмертие»! На самом краю этого психолого-исторического дискурса родилось термоядерное оружие — как своеобразный восклицательный знак, где бессмертие гениального эго недвусмысленно угрожает своему творцу зримым и ощущаемым концом патологического развития собственного праотца. Хронос, пожирающий собственных детей, — эгоистическая цивилизация, добившаяся своего: вот, казалось бы, логический конец единственного дискурса разума, вот рефлексия, достигшая ядовитым жалом собственного сердца.

Две с половиной тысячи лет назад Будда знал, что говорил: кольцо замыкается, и мнится уже, что никакое запоздалое трезвомыслие не изменит самоубийственную трассу — больно уж велика инерция. Для однозначного, линейного дискурса два с половиной тысячелетия — достаточный срок, чтобы завершить цикл и все начать с начала…

Но что? Еще один цикл? Еще одно восхождение через сотни веков дикости с каменным топором в руках и апокалиптическими всадниками Небесного Воинства на одряхлевшем и утомленном от однообразия закате? Белка в колесе, путь которой не имеет конца и точно так же не имеет цели. Взнуздаем ли мы еще раз коня бледного, пришедшего из мрака и подарившего нам суицидальные сумерки тысячелетней маеты, а может, безжалостно отсечем его драконью голову и станем жить как трава, как молчаливые люди Дао, добровольно отрекшиеся от нашей жизни и от нашей смерти, от нашей трагедии взаимного пожирания? А если да, то останемся ли мы тогда людьми?

И все же человек склонен к переменам. Биологически он не мутирует по крайней мере 40 тысяч лет. Его психологическая эволюция, как ни печально, оставляет впечатление неловкого топтания на месте — но, может быть, именно здесь, посреди бросающегося в глаза застоя, вызревает новая парадигма — не умственная (мы уже знаем, что это такое), а парадигма нового мироощущения, без абстракций, без формул и схем, то есть тот психологически революционный шаг, сделав который мы окажемся в подлинно новом: в качественно новом самосознании, в центре самоощущения, где все аппараты эго утратят действенность, а подлинное «я» не утратит личность, но лишь естественным образом реализует Свободу в тех измерениях Реальности, где свобода не требует борьбы за выживание, вожделения и конкуренции.

Путь Карлоса Кастанеды — один из наиболее ярких примеров невероятного, но, на мой взгляд, актуального трансформационизма в прорыве заколдованного круга нынешней цивилизации. Ведь Кастанеда не требует решительно сокрушить ценности европейской цивилизации, он не призывает к безоговорочному торжеству мистического опыта или мистического образа жизни — он спокойно предлагает изменить разрушительные установки нашего ума, чтобы обогатить духовный опыт человека возрожденной способностью видеть мир вокруг нас незамутненным взором, отстранить зарвавшееся эго от абсолютного руководства психоэмоциональной деятельностью человека, просто чтобы обрести мудрость и знание, осознать свою малость перед энергетической тканью вселенной и войти с ней в сотрудничество — без глупого снобизма доморощенного интеллектуала и с чувством бесконечного уважения к непреодолимой Силе, определившей наши маленькие судьбы.

Что от нас требуется, если мы не хотим обитать на жалких руинах обреченной цивилизации уже лет через 30–40?

Перестроить систему ценностей. Обычно полагают, что зрелый человек на подобное не способен, но история подбрасывает нам тысячи фактов, опровергающих подобное мнение, — здесь не место их перечислять. По сути, сама концепция тоналя-нагуаля подразумевает известную осторожность в обращении с воспринимаемым миром. В рамках разработанной психотехники мы впервые на практике осознаем, что всякое действие подразумевает неисчислимую массу «невидимых» реакций.

Неопределенность реакций, или «знаков», не должна нас смущать — мы живем в размытом мире, лишенном картезианской определенности (той самой определенности, что неминуемо влечет нас к гибели). О «размытости» много писал Налимов и видел в ней спасительный для современного человека зов Реальности. Размытость ведет к осторожности — к тому особому состоянию «охотника», — когда любая человеческая активность происходит под знаком «тайны». Я вижу здесь отголосок даосского соположения человека и мира (происходящего отнюдь не от слабости или неуверенности человека, скорее от интуитивного понимания, что Человек и Мир должны сотрудничать с непременным условием полной непостигаемости законов движения Мира) — то есть восприятия Мира в сознании человека как могущественного партнера, который может направлять и устраивать человеческий род, но может и разгневаться, если человек нарушает одну из его базисных гармоний, даже уничтожить его (ибо Он Хозяин, а мы — недолговечные и зачастую легкомысленные гости). «Знаки» дона Хуана — это и аллегория, и напоминание о таком особом расположении сил.

Вполне логично, что "первым забытьем" первого урока становится та особая значимость, которую человек начинает испытывать, обращаясь к миру как к личной мастерской. Мир — материал, безответный материал (таковым он и кажется), а человек воображает себя хозяином, и ему позволено делать все что угодно. Такое положение дел можно наблюдать и в планетарных масштабах, и даже в отношениях с себе подобными (отчужденное «Я» — тоже материал). Значение собственной персоны, миф о ее исключительности — это не только проблема нарастающего индивидуализма, это смертоносный меч, которым эго-персона машет вокруг себя, причиняет страдания и сама получает за них воздаяние.

И наконец, горькие плоды вышеуказанных идеологических положений. В среде подобных себе эго-машин всякий получает ответный удар — то как защитную реакцию, то как агрессивный выпад конкурента. Два вожделения, столкнувшихся в автоматическом мире конкурирующего рассудка, вступят в схватку, потому что иного сценария поведения они просто не знают. Такое явление в природном мире возможно лишь в экстремальных условиях либо при серьезном заболевании одного из партнеров. Мир "человека Эго" сделал подобные ситуации повсеместными и даже по-своему «естественными». Предметом спора может стать все что угодно. Если наши далекие предки боролись за пищу или самку, то теперь нет ни одной области жизни, где не царила бы психическая или физическая война. Порою безмолвным соперником выступает сам Мир — знаменитый "комплекс Фауста", как бы ни выглядел он благородно, есть всего лишь продолжение вековечной борьбы между Эго и Реальностью.