Чтение онлайн

Позднее был длинный и полный недомолвок разговор с начальником Службы безопасности. Он признавал, что его источники недостоверны, но настаивал, что других все равно нет.

– Возможно, это была спецоперация, жертвой которой пали наши друзья, но они уже и сами всё поняли, разберутся.

– Наши друзья – это кто? Китайская разведка? Индийская разведка? Иранцы? Афганцы? В подполье я уже не верю. Кажется, будь у нас более или менее развёрнутая сеть сторонников, мы бы и то знали больше.

– У нас друзья везде: и в индийской разведке, и в афганской, и в иранской, и даже в бразильской. Я вам много раз докладывал: Рижская система не нравится многим на этой планете, и нам готовы подыграть разные силы. Я годами выстраивал систему связей, она позволила начать наше дело и далеко продвинуться. К сожалению, случилась ошибка.

– Ошибка? Случился перелом! Против нас работает Объединенный штаб, который явно не сборище маразматиков, как наш, и ресурсы имеет несопоставимые! У нас даже авиации нет, не говоря о спутниках! Тридцать поволжских самолетов! Меня убеждали, что они могут летать, и что же? Кто-то где-то нажал кнопочку – и они превратились в бесполезный хлам! Мы только раз столкнулись с организованным сопротивлением – и оказалось, что у нас нет ни армии, ни разведки. Ничего! Крестовый поход детей какой-то! Сколько хороших людей погибло!

– Да, погибло…

– Скажите, нам есть на что надеяться? У нас есть какие-то ресурсы?

– Безусловно, Владимир Егорович! Безусловно. Меньше слушай этих «бывших». Зачем ты вообще относишься к ним серьёзно? Ты же прекрасно знаешь, что все эти государственные организации просто для солидности! Они свою Россию однажды уже профукали.

Для солидности действительно успели создать много всего ненужного, и эти учреждения уже начинали раздражать своей бесполезностью. Изначально рязанские заговорщики вовсе не собирались переезжать в Москву, планируя сделать её лишь символической столицей России. В послекризисное время в Рязани был построен комплекс офисных зданий, ничто не мешало сосредоточить там все нити управления. Но когда Москва так легко досталось, настроение сразу изменилось. В Рязани оставили только центральный банк, который продолжал печатать русские рубли, по умолчанию ставшие валютой новой России.

У Фадеева была подобрана небольшая команда, он вывез этих управленцев из Рязани и рассадил во главе ключевых министерств. Остальных сотрудников набрали в Москве – от желающих не было отбоя. Министерства воссоздавались сами собой: отставные федеральные чиновники занимали здания своего бывшего ведомства, рассаживались по кабинетам и шли докладывать о себе, не забывая прихватить сметы. В итоге в России появилось огромное министерство иностранных дел, работало министерство юстиции, промышленности, энергетики и еще много каких министерств. Некоторые функционировали даже без финансирования – на чистом энтузиазме, но, конечно, в ожидании грядущих благ.

Пирогов не любил всех этих «бывших», как вообще недолюбливал чиновников, но предпочитал делать ставку на них, а не на недавних подпольщиков или публичных борцов с режимом Юркевича или московских оппозиционеров.

Бывших подпольщиков он боялся, справедливо полагая, что его полицейского прошлого они не забыли и не простят. И с этим страхом он не мог справиться: не помогали ни горящие верой глаза, ни уверения в готовности умереть за него, и вообще, никакие рациональные аргументы не помогали. Искреннее обожание, очевидная преданность «великому делу возрождения России» не только не радовали, более того – пугали. Полицейским чутьём он понимал, что случайно оказался вождём этих людей, что терпят они его только до поры – пока он отвечает их глупым представлениям о возрождении России и русской судьбе. «Сначала мы разгромим сепаратистов, а потом эти патриоты припомнят мои похождения, и меня – на той же виселице вздернут!» – эта мысль жила в нём, и в той или иной степени её разделяли в его окружении. Фадеев, с которым он как-то поделился своим видением ситуации, полностью с ним согласился и сформулировал государственную стратегию: на время возрождения России необходимо дать этим людям возможность приносить пользу, а после победы надо будет персонально разобраться с каждым.

На местах дела обстояли и того хуже – не запачкаться в работе на марионеточную Русскую Республику сумели немногие. Большая власть областных администраций оказалась в руках развивших активность «бывших», чуть ли не руководителей каких-то забытых исполкомов «Единой России».

Слушая верноподданнические речи оживших политических трупов, Пирогов часто думал о Путине. Раньше он мучился вопросом, почему этот харизматичный популярный президент, несомненный патриот России, последовательно делал ставку на всякую вороватую шушеру, которую, как казалось юному наивному Пирогову, нужно было пересажать в первую очередь. Были же пылкие патриоты, готовые на всё! Но их не пускали во власть. И только оказавшись в положении национального лидера, Пирогов осознал всю мудрость предшественника: управлять проще управляемыми, а пылкие патриоты и бывшие подпольщики слишком часто настаивают на своей точке зрения, вопреки начальственному мнению. Впрочем, внешне отношение рязанцев к «героям и мученикам русского сопротивления» было очень теплым – Бурматов постоянно превозносил их заслуги и рвение. Сторонние наблюдатели искренне полагали, что именно эти ребята и стали главной опорой нового режима, но в реальности все было иначе: даже московское подполье воспринималось рязанцами с меньшим энтузиазмом, чем демонстрировалось. Хотя только благодаря московскому подполью столица России досталась Пирогову без каких-либо усилий с его стороны.

Местные патриотические группы и выпущенные из тюрем сторонники НОРТа в лучшем случае отправлялись на низовые должности или зачислялись в бесчисленные безвластные «советы народных депутатов» или «консультативные совещания». Буйных и пылких направляли в формируемые армии. Говоря по правде, бывших подпольщиков и героев сопротивления ожидало всё что угодно, но не реальная власть в России, возрождённой полковником Пироговым. Из огромного московского подполья заметные должности получили лишь несколько человек – и то исключительно из уважения к их бывшим чинам и заслугам.

***

Наверное, Москва просто соскучилась по столичному статусу – отсюда эти добровольные министерства и прочая возродившаяся сама собой административная жизнь имперского центра. Нельзя сказать, что в статусе вольного города бывшая столица прозябала, но в моральном смысле это были годы упадка. Про Москву не сообщали в новостях, потому что в ней годами ничего интересного не происходило. Из принципа в ней не проводили никаких крупных международных мероприятий – ни политических, ни экономических, ни культурных.

Первые недели восстания будто вдохнули в город новую жизнь. Москва будто пыталась взять реванш за все прошлые годы упадка. Царила невероятная эйфория, чередой шли приветственные банкеты и прочие праздничные мероприятия с участием осколков московского бомонда. Постоянно проходили собрания по возрождению давно упраздненных всероссийских организаций – профессиональных, творческих, политических и каких угодно. На них предлагались самые фантастические проекты: так называемый Союз кинематографистов России предложил немедленно приступить к организации Московского международного кинофестиваля, а Российский союз молодежи – провести Всемирный фестиваль молодёжи и студентов.

Пирогов был звездой, ему посвящали стихи, ему аплодировали, ему подносили цветы, жали руку или даже благоговейно её целовали. У него тоже случилась эйфория, он полюбил этот город и поверил, что это судьба – въехать сюда триумфатором и остаться в истории главного города России восстановителем и обновителем его славы.

Москва подарила Владимиру Пирогову не только ощущение триумфа, власти и успеха. Здесь он встретил самую потрясающую женщину из всех, кого довелось ему знать, – Кристину. Кристина была совсем из другой жизни – настоящей светской дамой, столичной штучкой, к такой раньше он не осмелился бы и подойти. За спиной у него был распавшийся брак с бывшей коллегой и довольно заурядная жизнь; возможно, потому он и согласился на участие в восстание, что был одинок и ничего интересного от жизни не ждал.

Кристина была живой частью ушедшей России, которую Пирогов застал совсем немного и видел только издали. Она начала светскую карьеру ещё золотые десятые годы, блистала на страницах глянцевых журналов, пробовала себя как модель и певица, участвовала в телешоу и накануне Кризиса вышла замуж за богатого и влиятельного человека, чью фамилию с гордостью носила. Муж её, весьма немолодой и нездоровый человек, вскоре помер, опозоренный и лишенный сенаторского звания. Впрочем, оставшихся от него миллионов Кристине вполне хватило на приятную жизнь между Москвой и Парижем.