Чтение онлайн

Весь этот печальный рассказ был очищен от прижизненных обид; ссоры, семейные сцены всплывали в памяти десятым отголоском; уже и плохое казалось терпимым, и хорошое - прекрасным, образ мужа получал идеальное обрамление; жалость, и страдание, и сострадание поднимали его ввысь. Налагая на эту информацию мерки своей версии, Сенькевич вводил поправочный коэффициент; тем не менее личность Пташука представилась ему сильно расколотой: какие-то его дела не были известны семье, что-то он скрывал, чем-то мучился, не посвящая в свои мучения жену, и это лишало его равновесия. Совершались какие-то темные дела, и, как подсказывал рассказ вдовы, совершались они на работе. Едва ли его друг и непосредственный начальник Децкий не мог о них знать или догадываться, а судя по его достатку, и он имел причастие к каким-то окруженным тайной действиям. И вновь возникло недоверие к лихаческой ночной поездке Пташука. Всегда избегал, всегда включался рефлекс обходить машину, срабатывал инстинкт опасения, самосохранения - и вдруг не включился, не сработал, а, наоборот, сработал чуждый порыв, порыв к самоуничтожению. Под влиянием чего? Водки? Количества водки?

И многое другое хотелось узнать Сенькевичу: когда купили дачу, сколько стоила, сколько муж получал, сколько Вера Васильевна получала, приносил ли муж домой крупные суммы, - но мутить чистоту свежего горя, вгонять в бедствующую душу занозы сомнения и нового ужаса он не мог и удовлетворился услышанным.

Достаточно было сделано за день, и можно было с чистым сердцем ехать домой, но что-то не отпускало от дела. Сенькевич решил встретиться с завскладом, позвонил ему, долго ждал ответа, телефон, однако, не отвечал. Тогда Сенькевичу вспомнилось свое дневое желание посмотреть в домашних условиях директора "Хозтоваров".

Въехав во двор, он, уже без удивления, а как нечто должное, заметил на стоянке машину Децкого, и это очередное совпадение маршрутов, вторая за день неожиданная встреча усилили его подозрения. "Что он носится?
– подумал Сенькевич.
– Что с такою энергией доискивается?" Он сказал Валере дать задний ход, они выбрались на улицу и, отъехав метров сто, остановились. Минут через двадцать показалась машина Децкого; они поехали следом, и скоро Сенькевич удостоверился, что начальник цеха навещает Мелешко. Тут у Сенькевича возник план пронаблюдать все завтрашние поездки Децкого, сложить с уже известными и в этой статистике выявить что-либо важное для следствия.

Катька его ждала. Децкий заметил по глазам, что даже обрадовалась. Прошли в комнату, она легла на грелки и выложила новость: следователь приезжал к жене Пташука, только что позвонила Ванда.

– Ну, и что ж он хотел?

– Сам расспросишь. Ванда бегом рассказывала. Где Вера работает. Почему муж пил, где, с кем и так далее. А Верка: ах, он был самый лучший, работу не любил, но отдавал себя без остатка, она возражала - не надо денег, зачем нам машина, дача и так далее.

Децкий тяжело ссутулился.

– Ты что?
– укорила Катька.

– Устал я, - ответил Децкий.

– Уж кто слабый пол - так это вы, мужчины, - сказала Катька.
– Штангу поднять, морду набить, брюхо бабе надуть - тут вы герои. А в серьезном деле - слабцы. Это я о тебе говорю. Петька - трус, Павел был отъявленный трус, Данила тоже хороший заяц, и Олежка не из храбрецов, ты если не трус, так дурак...

– Ну спасибо!
– сказал Децкий.

– Точно дурак - иронизируешь. Я ведь серьезно говорю. У меня тоже был следователь, утром. И у всех будет. Сам же ты его попросил, а теперь плачешь...

– Как ты думаешь, зачем следователю Павел?
– спросил Децкий.
– Образ жизни, деньги - пустяки все это. Тут похуже, он убийство подозревает.

Катька опешила.

– Так-то, Катенька, - взял реванш Децкий.
– Вот тебе и слабый пол. Кто-то не побоялся.

– А какие основания, доказательства?
– спросила Катька.

– Мне откуда знать, не я убивал. Может, есть, может, нет.

Помолчали.

– Да, - сказала Катька.
– Возможно. Паша кататься не любил.

– Вот-вот. И не пьянствовал в одиночку.

Опять помолчали.

Потом Катька попросила сменить грелки. Децкий пошел в кухню, поставил на газ воду, смолол кофе, для Катьки подогрел липовый чай, составив чайнички и чашечки на поднос, принес в комнату.

Катька лежала на диване - поблекшая, унылая, ленивая, как все больные. И губы не были намазаны, и волосы были непричесаны, и мятый халат сидел на ней по-старушечьи, и деревенский платок на пояснице и толстил и простил, словом, обычной больной бабой стала Катька, бабой одинокой, никому в своих болезнях не нужной. Децкий прямо так и подумал: "А где ж умник твой? Как в постель - бегом, как грелки носить - ползком". Больной бабе жить плохо, думал Децкий, а больной и одинокой не вдвойне, в сто раз хуже. Броди по квартире, жди, когда соколика принесет. А он для радостей прилетает; ишачить - грелки менять, лекарства давать, обед сготовить - ему ни к чему, это муж должен делать. Был и муж, но схлопотал густые рога и вышел в отставку. Второй сам умер, а третьего дурака вот уже десять лет не находится. Но не Катю было жалеть. Отлежится, почки отпустят, думал Децкий, - и опять на коня. Мужа нет, детей нет, семьи нет... А что в них? Муж обалдуй, сядет перед телевизором, как в тысячах квартир сидит, и корми его, слушайся, встречай... А дети разве кровь и здоровье не пьют? Кто же больше них соки из родителей выжимает?.. Вообще, семья... Богатой женщине одиночество не грозит. Это уборщице какой-нибудь страшно: куда ж без детей и мужа, нельзя, кому же без них нужна. Никому не нужна. Только метле своей и лопате. Катенька жизнь понимает, думал Децкий. Пока весела, пока есть относительное здоровье - надо выбрать свое дотла, ничего сырой земле не оставить, всю энергию промотать, а уж там, как грянет бабья смерть, там взять тихого трудягу-пенсионера, чтобы в магазины ходил и на базар за зеленью ездил, и жить с ним в глубокой верности уже до гробовой доски. Но теперь всем хвосты прижало, думал Децкий. Мы трусы. А сама? По какому поводу почки заныли? Надорвалась в комиссионке? От любви к Олегу Михайловичу? Страшно - вот и заныли.

– А что у тебя с почками?
– спросил Децкий.

– Камушек, Юра.

– Камушек?!

– Да, камушек. Дробить надо идти.

– Говорят, это болезненно.

– Болезненно!
– хмыкнула Катька.
– Болезненно - это когда ты Витеньку в глаз бил. А камушек - больно. За что ж ты его?

– За то, что очень умный, чистюлька вонючая, вошь в белых перчатках.

– Ну, я таких образов не понимаю.

– Очень точный и правильный образ, - сказал Децкий.
– Вхожу, вежливо предлагаю вспомнить, где был и что делал в тот вечер, когда Паша разбился. Так не поверишь - озверел. Во, видишь, - и Децкий приподнял пальцами губу.
– И ногами прыгал в живот, как японец.

– И правильно делал. Жаль, что не попал, - сказала Катька.
– Тебе не пришло в голову, что с таким же правом можно думать о твоей вине?

– О моей?!

– О твоей, - повторила Катька.
– Ванда рассказывала, что ты куда-то ездил поздно вечером.

– Ездил, да, - согласился Децкий.
– А как скоро вернулся, Ванда тебе не сказала? Спроси. А когда Паша погиб, знаешь? Он в час ночи погиб. А я вернулся в половине двенадцатого.

– Бог с тобой. Не сомневаюсь. Не хватало только, чтобы ты друзей убивал. Но другие-то тебя меньше знают. Ты всех посещаешь, выспрашиваешь; что им остается думать, может, ты таким макаром следы путаешь. Сам посуди: ну какой резон Витюше или Данилушке убивать Павла, они с ним дела не имели. Более всех он опасен тебе. Сейчас, когда Паши бедного нет, ты практически неуязвим. Это я предположительно говорю, - быстро добавила Катька, заметив, что Децкий начинает звереть.
– Так они думают.

– Кто они?
– строго спросил Децкий.

– Кто, кто. Все. Петр Петрович, например.

– Вот сволочь, - дохнул злобой Децкий.
– Мне Паша опасен? А ему, значит, не опасен. Да они напарники были. Тебе ли объяснять?.. Вот же гад, вот гад! То-то прячется тля складская... Может, это он следы и путает. А ты уши развесила, веришь.

– Возможно, - сказала Катька.
– Может, он темнит, может, Павел сам разбился. Лучше не лезть в эти дела.

– Ну конечно, я должен залезть в конуру и хвост поджать, как меня Данила Григорьевич, Витька, твой аморант и ты учите. А четырнадцать тысяч? А кто Пашу смолотил на камнях? А кто старуху в гроб положил?

– Ну, Юра, ты психопат, - объявила Катька.
– Хочется - делаю. Не ведаешь, что творишь. Кто ж тебе признается, что деньги украл. Ты ведь его сразу убьешь.

– Зачем, - сказал Децкий, - не убью.

– Ну, побьешь, ребра сломаешь. У тебя мозги бычьи, подразнили - ты очертя голову и понесся. Учила я тебя, да, жаль, недоучила. Тебе бы жену такую, как я.

– Отбудем срок - поженимся!
– пошутил Децкий.

– По лбу себя постучи, дурак, - сказала Катька, - не то черт услышит.