Чтение онлайн

Потом все сели к костру, пошла по рукам, как требовали того обычай и желание, чарка. Дети жались к Адаму; он, поглядывая на часы, говорил им, что сейчас начинает расцветать цветок папоротника. Те знали сказку и начали проситься в лес; им разрешили, и скоро послышались в соснах их настороженные голоса. Децкий наклонился к Павлу и шутливо сказал: "Что, Павлуша, может, и нам поискать!" Приятель, однако, ответил всерьез: "Мы свое уже отыскали!" Децкий понял мрачный смысл его слов и промолчал, он думал иначе. Он думал, что судьба делается каждый день. Заснул, день прошедший умер, проснулся, как родился, - вновь стычка с жизнью, вновь оседлание судьбы; радостью каждодневного риска должен жить человек, думал Децкий, а вот так, однажды сорвав цветок, всю жизнь просидеть на готовом это за какие, скажите, достоинства? Коротка жизнь, но многое может дать умному, думал он, глупцу - ничего, глупцу - всегда муки: в бедности ему плохо, в богатстве нехорошо. Вот вывел он Пашу в люди, вытянул из нищеты, так нет же, надо напиться и страдать о целомудрии души.

Децкий лег на спину; теплом отдавала земля, звезды теснились в черной тьме неба; услышалось вдруг множество звуков - шелест воды в реке, далекий собачий лай, речи крохотных ночных тварей, детская перекличка в лесу, рокочущий голос Адама, рассказывавшего страхи.

Децкому вспомнилась ночь из детства. Он и Адам лежали в кровати, в ногах сидела бабушка. Лунный луч падал на нее, из слов ее создавались картины таинственной жизни, где кто-то зарывал под яблоней клады, а другой кто-то их находил, где на дорогах поджидала путников нечистая сила, где домовые берегли огонь в очаге, где в глубинах прозрачных озер звонили колокола затопленных церквей, где всегда и точно сбывались предчувствия. Бабушка была убеждена, что говорит правду. Они ей верили, им виделся тот мир. Потом оказалось, что его нет. "Вот утром меня мучало предчувствие беды, - подумал Децкий, - а она не случилась. Или случится?" Он расстался с видением бабушки, привстал и обвел взглядом компанию. Всем было хорошо праздник прощания состоялся.

Недоброе купальское предчувствие сбылось лишь через месяц. И то Децкий потом удивлялся, что рано сбылось, могло и полгода пройти, и было бы лучше, если бы проявилось оно позже, после увольнения. Да хоть бы в другой день, в другой час, на трезвую голову, на ясный ум, а то на пьяную. После работы пришлось выпить с нужным человеком, большим прощелыгой. Не много было и выпито - по два крепких коктейля в подвальном баре, но закусывали, как модно, кофе, и Децкий вернулся домой навеселе. Тягать гирю не хотелось; он постоял под душем, повязался полотенцем и лег на тахту перед телевизором. Держа руку на пульте дистанционного управления, Децкий время от времени включал экран, но скуку серую, вплоть до урока математики, предлагало зрителям в этот час телевидение.

Уже потом, когда завязалось и пошло в рост следственное дело об ограблении, Децкий, перебирая в уме события того вечера, вспомнил и свое отражение в темном экране - лежал он, раскинув руки, совсем как Иисус, когда прибивали его к кресту бесстрастные легионеры. В этом отдаленном сходстве - повязка на голом теле, острая борода, багряная обивка дивана было что-то неприятное, какое-то скрытое предупреждение, недобрый знак, но ничего не услышалось и рефлекс настороженности не включился. Явилась, правда, обычная мыслишка о том, что стеречься, беречься надо на этом свете, но ведь всегда и берегся, и потому промелькнула она мелкой мошкой бесследно. Да и чего можно было сторожиться в собственной квартире в присутствии жены, которая в спальне, мурлыкая, перебирала свою мануфактуру. Хотя и в этом следовало разглядеть странность - отчего наперекор привычной лености побудилась она перебирать тряпье в чемоданах? Потом, да уже прямо назавтра, нашлось объяснение - пустая, глупая дура, но тогда, в седьмом часу вечера, Децкий только удивился не свойственному ей порыву к порядку.

Хотелось пить.

– Ванда!
– позвал Децкий.
– У нас пиво, компот, вода есть?

– Все тебе подай!
– откликнулась жена.
– Сам с ногами.

Децкий прошел на кухню, открыл холодильник, глянул по полкам и вдруг заметил под морозильной камерой бутылку посольской водки. Прозрачна была водка и сияла, как бриллиант. Он коснулся бутылки - ладонь ощутила ледяной холод промерзшего стекла. "Выпью!" - внезапно решил Децкий, и сложилось вслед убедительнейшее обоснование: "Выпью и лягу спать!" Отчего зажглось пить водку, почему не возникло в душе разумное сомнение, стоит ли, какой-такой праздник, какая нужда, есть ли повод, - отчего нашел странный такой стих, Децкий, обдумывая назавтра череду совершенных глупостей, объяснить не мог. Приступ сумасшествия случился, не иначе. Вот уж где, действительно, дернул черт. Нашептал выпить, и выпилось мягко, как нарзан, - полстакана. Децкий закурил, снял вкус водки табачным дымом и вернулся в гостиную.

Жена уже не мурлыкала, вообще, ни звука, ни движения не слышалось в спальне. Эта, лишенная признаков жизни, тишина вызвала в Децком любопытство. Он заглянул: Ванда стояла возле шкафа и зачарованно рассматривала сберкнижку. Ничего особенного, или запретного, или дурного в таком интересе не было, но Децкого вдруг пронизала грубая неприязнь к жене, к груде импортного тряпья, разложенного на кроватях, к сизой, мертвенного цвета сберкнижке. Даже наряд жены - бикини и котурны на толстой подошве, придававшие ей вид американской сексбомбы, - вызвал раздражение.

– Юра!
– мрачно сказала жена.
– Зачем ты взял двенадцать тысяч?

– Что?
– не понял Децкий.

Ванда повторила.

– Ты что, сдурела?
– искренне поразился Децкий.

– Что ж я, слепая?
– вспыхнула Ванда.
– Или идиотка неграмотная, читать не умею? На, глянь, если ты такой умный.

Децкий глянул - и онемел. Действительно, последняя запись фиолетовыми чернилами свидетельствовала, что из общей суммы в шестнадцать тысяч триста рублей двенадцать тысяч были сняты и что случилось это 24 числа прошлого месяца, четыре недели назад.

Децкий долго и тупо разглядывал размашистую запись.

– Ну что, кто сдурел?
– язвительно спросила Ванда.

– Да погоди ты, - отмахнулся Децкий.

– Может, ты подарил кому-нибудь?
– не унималась Ванда.
– Скромный такой презент...

Намек, что он мог подарить двенадцать тысяч какой-нибудь любовнице, и особенно злобный тон намека взбесили Децкого. Было что ответить, уже вертелись на языке достойные слова, но тут пришло к Децкому истинное решение; он спешно оделся в серый свой костюм, схватил шляпу, сберкнижку, паспорт и побежал к дверям.

– Куда?
– крикнула Ванда.

– Грамотная!
– съязвил Децкий.
– Читать умеешь. Число видела? Двадцать четвертое, мы весь день сидели на даче.

В сберкассу он буквально ворвался, потому что закрывали и на входе какая-то работница не желала впускать. Протянув контролерше сберкнижку, он выпалил, едва сдерживая злость:

– Девушка, мне интересно, кто снял с моего вклада деньги?

– Что?
– опешила контролер.

– То самое, - сказал Децкий.
– Кто снял деньги?

– Это ваша книжка?
– спросила контролер с недоверием.

Децкий без слов подал ей паспорт.

Заглянув в паспорт и сберкнижку, контролер достала из ящика счет и сообщила:

– Правильно, двадцать четвертого июня вы сняли двенадцать тысяч.

– Я?
– вскричал Децкий.

– А кто?

– Я и спрашиваю - кто?

– Людмила Васильевна!
– позвала контролер.

На этот зов пришла заведующая, и Децкому пришлось рассказывать свои претензии, что истощило его нервы вконец.

– Децкий?
– переспросила заведующая.
– Так ведь вы сами накануне просили приготовить сумму.

– Кого просил?
– прищурился Децкий.

– Меня.

– Вы с ума сошли, - сказал Децкий.
– Я впервые вас вижу.

– Это вы сошли с ума, - ответила заведующая.
– По телефону звонили.

– Ах, по телефону, - насмешливо кивнул Децкий.

– Да, по телефону, впрочем, что спорить. Поднимем ордера, - решила заведующая, и скоро Децкому был показан ордер и было спрошено с нескрываемой злостью: