Чтение онлайн

Я вернулась в библиотеку и попыталась не думать о Ричи, но это было выше моих сил, Ведь кто-то же убил его. Встретился ли он с глазами убийцы в последний момент? Чувствовал ли он боль? Ведь нож рассек кожу, прорезал мышцы, задел кость. Или все это произошло очень быстро? Было ли время у Ричи понять, что он умирает? Мое безумно бившееся сердце подскочило к горлу. Почему полицейский был так груб, а сержант Гевински так хладнокровно принял известие, что я хваталась за ручку ножа? Я не могла больше оставаться в шинели Ричи ни одной минуты. Я сделала шаг к двери.

— Вы спросили сержанта Гевински, могу ли я подняться наверх?

— Еще нет. Он сказал, что скоро вернется. А пока вы можете расслабиться и отдохнуть.

Я сдалась и не стала поднимать шум, защищая свои права. Зачем мне этот шум? Мой муж мертв, он лежит с ножом для нарезания мяса в груди. Нож мой или почти мой. В соответствии с договором о разделе имущества — адвокаты обещали нам подготовить его к подписанию в конце этой недели. — Ричи и я должны будем поделить деньги от продажи Галле Хэвен. Я получаю все, что находится в доме, включая и огромный комплект ножей. И еще. Как компенсацию за моральный ущерб я должна была получить два миллиона долларов. Хони сообщила мне, что она рассмеялась адвокату Ричи в лицо и заявила, что меньше, чем на восемь, мы не согласны. Это значит, объяснила она, что к пятнице они сойдутся на половине суммы.

Последний раз мы говорили с Ричи два дня назад.

— Джессика не может поверить, сколько просит твой адвокат, — орал он мне по телефону. — Хочешь знать, что она думает по этому поводу?

Конечно, я не хотела знать, но он тем не менее заявил:

Ее восхищает твое самодовольство.

Успокойся, Ричи.

Кто ты такая, черт возьми, чтобы указывать, что мне делать? — его крик переходил на визг. — Что ты такого сделала, хотя бы на миллион долларов?

Это были его последние слова. Теперь он лежит на кухонном полу, а несколько государственных служащих округа Нассау обмеряют его, фотографируют, берут пинцетом пробу из-под его ногтей.

Что же на самом деле происходит? Что это за полицейские такие? Гевински видел, что меня трясет. Мог бы хотя бы мне посочувствовать. Мог бы сразу приказать: «Эй, кто-нибудь, быстро позвонить ее лечащему врачу. Бедная женщина, ей следовало быть более уравновешенной». Вместо этого он был безразлично вежлив.

Гевински вернулся, бесшумно ступая в черных ортопедических ботинках. Они были особые, выполненные по спецзаказу.

Извините, я должен был побеседовать по этому вопросу с представителем Дейта Ассошиэйтед.

И что? Есть какие-нибудь новости?

Какие могут быть новости, — он взглянул на часы. — Скажите, мистер Мейерc имел врагов?

Похоже, он не ожидал каких-либо откровений, так как не вынимал блокнота.

Нет.

Вы не слышали, чтобы он в последнее время сердился на кого-нибудь или с кем-нибудь ссорился?

Мы особенно не разговаривали. Насколько я знаю, единственным человеком, раздражавшим его, была я.

Брови Гевински начинались пучком волос с каждой стороны переносицы и шли резко вверх. Он чуть приподнял их.

— И как сильно вы его раздражали?

Гевински, решила я, не обманывался в тонкостях человеческих отношений. Ричи, лежавший на полу в кухне, и мое прикосновение к ножу давали мне понять, что необходимо внести в мой ответ некоторую ясность.

— Он был раздражен, но это естественное раздражение перед разводом. Наши адвокаты еще не закончили обсуждение финансовой стороны договора, а это, естественно, не всегда приходит гладко и безоблачно, — я изобразила тусклую вдовью улыбку. — Я не знаю, злился ли он на кого-нибудь еще — это касается только его одного. Он давно перестал говорить со мной откровенно.

На лице Гевински промелькнула мимолетная улыбка, но меня взволновало то, что он совершенно не замечал меня. Я попыталась найти точное слово. Симпатичная? Привлекательная? Точно: он не находил меня ни симпатичной, ни привлекательной. Более того. Он принял все, что я ему рассказала. Верно. «Я слышу вас». Но, похоже, он не поверил ни одному моему слову.

Сильный стресс, испытанный мною, и присутствие офицера полиции, вызвали естественное следствие климакса. Я почувствовала страшный жар, а мгновение спустя, только я успела опереться о спинку кресла, облилась потом. Рукавом я вытерла пот со лба, и тут же поняла, что это был не мой рукав — на мне была шинель Ричи от Барберри. Гевински внимательно посмотрел на меня.

— Дайте подумать… Были ли у Ричи враги?.. — начала я, пытаясь привлечь внимание к интересовавшей его теме. — Ричи был обаятельным. О нем всегда говорили, что он славный парень. Очаровательный человек. Не имеет врагов…

Но и друзей тоже. Даже в наши первые годы в Кейп Код, где дома стояли так близко, что через окна соседней кухни можно было видеть, какие вафли подавали там к завтраку, а соседи без проблем заходили одолжить горчицу и эстрагон, или снегоочиститель. Ричи не был таким, как все. Нет, он не замыкался в себе. К нему можно было зайти, чтобы, скажем, вместе посчитать, сколько квадратных футов мексиканского кафеля требуется для перестройки ванной комнаты в нижнем этаже. С ним можно было поговорить о спорте, в котором он прекрасно разбирался. Все говорили, какой он хороший учитель. Но он не был ни прекрасным математиком, ни общительным человеком. Думаю, ни одному из наших соседей не приходило в голову пригласить его в гости, поговорить о семейных делах, о сварливой жене или трудном ребенке.

В те дни, еще до того, как «великий теннисист» Картер Тиллотсон поприветствовал его на выставке режущих металлических изделий в скобяном магазине, у него было мало партнеров по теннису. На общественных кортах в парке Шорхэвена он постоянно мучился от тоски и ущербности. Иногда, наблюдая за ним, когда он мыл машину или косил газон, я испытывала беспокойство: почему он не такой, как другие. Но потом мне стало стыдно за то, что я захотела, чтобы Ричи, как и другие мужчины нашего квартала, напялил на себя большой заляпанный дурацкими наклейками фартук, чтобы готовить вместе со всеми барбекю.

Однажды я спросила его, кто его лучший друг.

Ты, — бросил он в ответ.

Хватит, Ричи, — сказала я. — А если у тебя будет серьезная проблема со мной? С кем ты поговоришь об этом?

Он улыбнулся. Такая вымученная, кривая улыбка.

— Но пока у нас нет проблем. Хватит, Рози. Разве ты не знаешь, что у мужчин не бывает такой дружбы, как у женщин? И не подбрасывай мне больше таких тем.

Он повернул меня к себе и обнял. Да, Ричи был тем мужчиной, кто был хорош только для женщин.

Не знаю можно ли считать врагом Ричи его бывшего партнера. Его зовут Митчел Груен.

Продолжайте, — сказал Гевински, скорее обиженно, чем проявляя любопытство, поскольку теперь ему следовало начать новую страницу своего рапорта.

Все мы преподавали в школе в Куинсе в конце шестидесятых. Ричи стал учителем, чтобы избежать Вьетнама. Он преподавал математику и общественные дисциплины. Митч преподавал математику и сходил с ума по компьютерам.

Гевински скрестил руки на животе и снова бросил взгляд на часы. Я заговорила быстрее: