Чтение онлайн

Мужчины убрали рулетку и фотоаппарат и удалились. Я тоже. Дорога в Эмеральд-Пойнт никогда раньше не казалась мне такой крутой. Привыкшая проходить ежедневно по три мили, сейчас я при каждом шаге ощущала жгучую боль в икрах, и моя грудь при каждом вздохе болезненно сжималась. Когда теряешь ощущение времени и пространства, дорога, ведущая к дому, кажется бесконечной.

Совсем запыхавшись и даже слегка испугавшись, я, наконец, обнаружила дом. Я поднялась по высоким каменным ступеням и очутилась перед огромной красного дерева дверью. Дом Тиллотсонов, в стиле эпохи Тюдоров, был очень массивным. Резкий звонок дверного колокольчика прозвучал за дверью,

Когда кто-то из многочисленных слуг Тиллотсонов открыл дверь, я еще не успела отдышаться. Внезапно я почувствовала боль в груди, Я попыталась вспомнить, что я читала в разделе «Здоровье» в «Нью-Йорк тайме» о том, какие ощущения испытывает человек, когда умирает. В этот момент передо мной предстал Гуннар, сухопарый мужчина в белом пиджаке. По словам Стефани, он не был именно дворецким. Он был, скорее, похож на часто встречающегося в популярных романах хозяина японского дома, хотя по происхождению был норвежцем. Вероятно, он был родом из того уголка Скандинавии, где жители не пользуются английским как вторым языком.

Йа? (Да?)

Стефани? — спросила я, чтобы упростить дело. И в этот момент сама Стефани появилась из-за дома. Она уже сменила свою обычную одежду для прогулок — брюки, футболку юридического факультета Мичиганского университета и ветровку— на розовый свитер и хлопчатобумажный комбинезон с множеством карманов, По-видимому, она опять занималась перекрестным опылением. Кончик ее носа был покрыт желтой пыльцой. С увеличительным стеклом и кисточкой она могла приводить в своей оранжерее целые часы, осуществляя, как я полагаю, ботанический эквивалент искусственного оплодотворения. В это время прислуга занималась с маленькой Астор игрой в кубики, создавая из них прекрасные замки.

Ножницы, кусачки и миниатюрный совок торчали из нагрудного кармашка комбинезона Стефани.

— Рози, — она протянула руки с намерением обнять меня.

Я ловко увернулась, чтобы не быть проткнутой каким-нибудь инструментом. Стефани была молода. Ей было всего тридцать два. Миловидна, с прекрасным для женщины ростом в 5 футов и 10 дюймов. Она была благородного происхождения — настоящая «голубая кровь» Лонг-Айленда. Ее отец, двоюродный племянник Джона Фостера Даллеса, был самым лучшим специалистом по работе с ценными бумагами на Уолл-стрит. Мать ее, происходившая из рода Асторов и Уитни, уже в 1957 году попала в классификацию теннисных игроков. Довольно неожиданно выяснилось, что Стефани, получившая, блестящее образование, обладает весьма средними способностями. Мне были приятны ее нежные сердечные объятия, но она была настоящей спортсменкой, настолько сильной, что могла задушить человека, обнимая его.

— Спасибо, Гуннар, — поблагодарила она и предложила мне войти.

Дворецкий мгновенно исчез.

— Кошмар, — пробормотала она, подразумевая, конечно, убийство, а не свои проблемы с прислугой. — Пройдем в музыкальную комнату. У меня в духовке бриоши; Я их приготовила специально для тебя. Ужасно! Кошмар! Ингер сейчас нам подаст. Чай? Кофе? Каппучино?

Дизайн музыкальной комнаты соответствовал тому времени, когда музыка предполагала присутствие человек пятидесяти, приглашенных послушать фортепианный квинтет Шуберта. Последним приобретением Тиллотсонов стал чересчур громоздкий рояль, купленный по случаю в доме, где он занимал целую комнату. В отличие от Ричи, который превратился в достаточно состоятельного человека, доктор Картер Тиллотсон, пластический хирург в Манхэттене стал ошеломляюще богат. Он родился в семье, обосновавшейся на Лонг-Айленде еще в 1697 году. К несчастью, Тиллотсоны стали одной из первых семей в Шорхэвене, кто пострадал от кризиса 1893 года— они потеряли магазин, а последние, остатки своего благополучия — уже через тридцать шесть лет, во время Великой депрессии. Картер родился в такой бедной семье, как сообщила однажды Стефани по секрету, что родители не могли отправить его в школу-интернат. К счастью, он не был отвергнут обществом, а Стефани нашла в себе достаточно мужества, чтобы выйти замуж за человека, которому требовалась финансовая поддержка даже для поступления на медицинский факультет. К огорчению семьи Стефани и радости Тиллотсонов — они поженились. Картер самостоятельно добился огромного успеха и до сих пор все еще заботится о приумножении своего состояния. Чтобы сделать менее заметным недостаток мебели, она заполнила музыкальную комнату и все остальные деревьями в кадках. Она знала, так не обставляют то, что ее мать называла «достойным домом», но она рассчитывала на Картера: после следующей пары сотен операций по липосекции он позволит ей наведаться в магазины, имея в распоряжении шестизначную сумму. Тогда она купит шифоньеры, горки, кушетки, люстры, кресла. И все это будет поглощено гигантскими размерами Эмеральд-Пойнта. Однако, несмотря на огромность дома, благодаря усердию Стефани там все же было уютно. Мы уселись в одинаковые, обитые шелком кресла, окруженные влажным лесом пальм — веерных, комнатных, саговых. Бледно-зеленый ковер под ногами был таким толстым, что казалось, будто он вырос прямо из пола.

— Ты хочешь поговорить об этом? — спросила Стефани.

По школьным стандартам, Стефани могла считаться близким другом: не только потому, что вместе готовили, любили антиквариат, посещали «блошиные рынки» и ездили в Манхэттен встречать мужей. Однако я не хотела говорить с ней о Ричи, главным образом потому, что она никогда не говорила ничего существенного. Я просто хотела побыть с ней. Как в лекарстве, я нуждалась в ее осанке, наклоне головы, мягкой шутке, легкой болтовне.

— Правда, Рози, что ты нашла его?

Я кивнула. Говорить я не могла — у меня пересохло в горле. Стефани тоже не была в хорошей форме.

Я так… так обескуражена, — сказала она. И чтобы доказать это, заплакала. Слезы полились по ее выступавшим скулам и щекам.

Извини меня.

Все в порядке, Стефани.

Я не знаю, что повлияло на Ричи, — заявила она, — но в течение долгого времени… он в самом деле был каким-то странным.

Да, — признала я.

Она порылась в своих бесчисленных карманах и, в конце концов, вытащила грязную тряпку. Только она собралась вытереть ей глаза, как я выхватила ее из рук.

— Такая грязная тряпка. Ты получишь воспаление.

Она уставилась на тряпку так, как будто увидела ее впервые, и засунула обратно в карман. Рукой она вытерла слезы и, всхлипывая, потянулась к керамической вазе с какими-то растениями, чтобы отщипнуть потемневшие по краям листочки, выделявшиеся на темном фоне зелени.

— Извини, я так расплакалась…

Я бы тоже хотела заплакать, но не могу. У меня — шок.

А следовало бы. Ты представляешь, как это произошло?

Я всегда думала, что Ричи может умереть от сердечного приступа, — пробормотала я, опережая ее вопрос. Я не могла сказать ей, что я горячо желала ему этого. Чтобы он умер от сердечного приступа во время любовных утех с Джессикой, или во время регулярной пробежки по прогулочной аллее Ист-Ривера, или во время игры в теннис в Гемптоне, или во время зимних катаний на горных лыжах, когда он, как рыба, хватал воздух, чтобы получить как можно больше кислорода.

Конечно, ты в шоке, — сказала Стефани. — А кто бы не был? Однако ты прекрасно держишься, поверь мне.

Меня это немного утешило, хотя я стремилась в Эмеральд-Пойнт отнюдь не за тем, чтобы самоутвердиться в своей стопроцентной американской сущности. Один Бог знает, как я нуждалась в любой поддержке, особенно в хорошем совете.

До того, как Стефани начала вести жизнь хозяйки большого дома, посвятив себя поискам подходящей прислуги, поездкам с двухлетней Астор в гости к ее сверстникам, выращиванию пальм и лимонных деревьев в оранжерее, она занималась юридической практикой в одной из гигантских нью-йоркских корпораций, с гордостью и достоинством защищавшей интересы нефтехимических монополий.

— По-моему, мне необходим юридический совет, — сказала я и перешла к рассказу о сержанте Гевински. «Так!», — произнесла Стефани два раза и «невероятно!» — один раз. Когда я закончила, она сказала:

— Я бы остерегалась его.

Я почувствовала облегчение: я не была параноиком. Я предположила верно.

— Ты действительно так считаешь?

Она потерла указательным пальцем верхнюю, слишком полную, чтобы считаться идеальной, губу. Посторонний мог подумать, что Картер сделал ей пару уколов коллагена, чтобы ее лицо выглядело безукоризненно, но посторонний был бы неправ. Весь дом был увешан фотографиями в рамках, где Картер и Стефани были запечатлены во все периоды их жизни. Картер был симпатичным блондином с короткой стрижкой, как на рекламах «кадиллака».

Стефании — не просто симпатичной. От ее школьных фотографий в Гринвейле, от фото мисс Портер в команде хоккея на траве, до моментальных снимков в вечернем платье на вечеринках в колледже, до ее портрета, сделанного по случаю помолвки — она была несравненно хороша. Хороша, соглашался Ричи, но не сексуальна. Я не возражала. Мужчины глазели на нее на расстоянии, но очень редко осмеливались подойти, предпочитая менее роскошных, но — доступных.

Стефани совершенно не уделяла внимания своей внешности. Она была слишком спортивна, чтобы тратить время на изобретение стиля прически. По утрам она играла с нами в теннис, днем каталась верхом, вечерами занималась расчетами для мастера, который выкладывал ступеньки. Когда же ей надоедало все это, она надевала спортивный костюм и вместе со своей приятельницей, работавшей в городе, адвокатом Мэнди, бегала по вечерам.