Чтение онлайн

— Митька не сказал, а я и не спрашивал. Как когда-то меня в духовной семинарии учили: «В великом знании великия печаль, а умножающий знание умножает скорбь.»

— А делать-то, что предлагал?

— Народ дурить. Подсказывать на какую из лошадей ставить надо, какую купить…

— Согласился?

— Я, Алексей Васильевич, можно сказать, человек пропащий, опустившийся… Но не настолько же, чтобы с такими поганцами как Митька и дружок его Евсеев дела иметь.

Покойный Митька Кумакин действительно пользовался дурной славой, и причина была не в его пьянстве. На бегах многие склонны к этому распространённому в России пороку. Взять хотя бы Семёна Герасева.

Лет пять назад князь Дмитрий Дмитриевич Оболенский повёз в Вену на международные бега жеребца Грозного. Рысак, как все считали, должен был вне конкуренции выиграть Большой Венский приз. Но наездник Семён Герасев выехал на круг вдребезги пьяным. Судья на старте заметил это и потребовал провести врачебное освидетельствование. Герасев бодро соскочил с «американки», а потом пошатнулся, рухнул на землю и заснул.

Президент Рысистого общества Австрии граф Кальман Хуньяди изумлённо разводил руками:

— В первый раз вижу наездника, который на ногах не держится, но столь уверенно сидит в качалке.

Скандал вышел громкий. Семёна, конечно, наказали — Оболенский уволил его из своей призовой конюшни, а Московское Императорское общество любителей конского бега запретило в течение года выступать на ипподроме. Но прошло время и все эту историю забыли. Сейчас Герасев содержит свою конюшню и ему охотно доверяют классных лошадей многие известные спортсмены.

Митьку не любили не за пьянство, а за подловатый нрав. Он мог не вернуть долг, украсть у своего, не умел быть благодарным. Когда его в очередной раз отовсюду выгнали старый наездник, Федотьев пожалел бедолагу и взял конюхом на свою конюшню. А через две недели Федотьев проиграл в заезде, где у его кобылы и конкурентов-то достойных не имелось. Выяснилось, что виноват Кумакин, давший лошади перед самым стартом ведро воды. Как оказалось, он за трёшницу продал своего благодетеля.

Под стать Митьке был его закадычный дружок и земляк Игнат Евсеев. Не имея ни опыта, ни деловой хватки он решил стать подрядчиком. Выклянчил у вицепрезидента бегового общества Колюбакина подряд на шоссирование Беговой аллеи, получил аванс. Но желая урвать себе побольше, нанял не нормальных работников, которых в Москве хоть пруд пруди, а беспаспортную рвань с Хитровки. Как и следовало ожидать, к назначенному сроку все деньги были потрачены, а работа, так и не выполнена. Колюбакин не стал обращаться в суд, а вспомнив молодость, когда командовал эскадроном, как следует, собственноручно, поучил нерадивого подрядчика.

Тогда Евсеев подался в «жучки» — за долю в выигрыше обещал назвать «надежную лошадку». Из трёх бегущих в заезде «надёжными» были все три. Одна-то из них выиграет обязательно! Как-то, не зная, кто такой Лавровский, Евсеев подошёл к нему и шёпотом предложил поставить на Налима.

— А как же Летучий? — искренне удивился Алексей.

— Не поедет. Пашка за это две красненьких взял. Ведь это жулик известный!

Услышав такую несправедливую оценку своего друга Павла Чернова, которого можно было упрекнуть во многом, но только не в нечестной езде, Алексей, от души, съездил «жучку» по уху.

Вспомнив неказистого, узкоплечего и лысоватого Евсеева Лавровский брезгливо поморщился. Ведь тот был ещё и «альфонсом». Находятся же дуры согласные содержать такую образину! Одну из них, Раису Нилову, молодую, симпатичную акушерку из Тверского полицейского дома, Алексей когда-то знал. Притом довольно близко.

К сожалению, больше ничего интересного от Ломоносова узнать не удалось. В этот день Кумакин, как всегда сидел в бильярдной. Изредка играл по-маленькой — на рюмку водки с пирожком, на пару пива. Ближе к вечеру сказал, что скрутило живот, и пошёл в отхожее место. Возле которого его позднее и нашли с проломленным затылком.

Не порадовал ничем «жареным» и Семён Гирин:

— Извозчики полагают, это залётные. Вокзал-то рядом.

— Ладно. Поехали в участок.

Пристав 2-ого участка Пресненской части Змеев особой благосклонностью к репортёрам никогда не отличался. Но сегодня встретил Лавровского радостной улыбкой:

— Слава богу, хоть один пожаловал. То от вас отбоя нет, а когда есть чем похвастаться — никого.

— А чем интересным похвастаетесь? — спросил Алексей.

— В результате проведенных мною и моим младшим помощником Баяновским розыска и предварительного дознания, по «горячим следам», задержан и изобличён убийца бывшего наездника Дмитрия Кумакина.

— Поздравляю. И кто же это?

— Саратовский мещанин Игнат Евсеев, приятель погибшего.

Алексей недоверчиво покачал головой:

— Сомнительно — не того поля эта ягодка.

— Какие право все сомневающиеся стали, — и вы и Соколов из сыскного. А у меня неопровержимые доказательства имеются! Да и чистосердечное признание преступника. Дело, значит, было так…

Алексей достал записную книжку и стал записывать рассказ пристава.

— В «Черныши»? — спросил, ожидавший Лавровского у ворот участка, Семён, имея в виду меблированные комнаты Чернышёвой и Калининой на Тверской, в которых жил Алексей.

— Нет. На дачу Сахновского. Сергей Алексеевич на ужин приглашал.

— Ну, что Змей рассказал?

— Убийцу задержал.

— Да, ну?! И кто такой?

— Игнат Евсеев.

— Чего? Игнашка?! Смехота, да и только. Вот новичку на бегах голову задурить, у бабы последнюю копейку выманить — это по его части. А смертоубийство… Жидковат он для таких дел… Отчихвостите Змея в газете? Дескать, вместо того, чтобы ловить настоящих преступников, хватает первых попавшихся.

Лавровский долго молчал. Конечно, что букмекера убил тщедушный Евсеев весьма сомнительно. С одного удара проломить затылок «Каролиной Ивановной» — тут нужны и сила и практика. Однако и доказательств его непричастности тоже нет. Да и не испытывал Алексей добрых чувств к этому типу.

— Нет, — сказал он решительно. — Я репортёр, а не сыщик. Моё дело рассказывать читателям о происшествиях, а не преступников ловить.

— Не сыщик, — хмыкнул Семён. — А кто, как не вы с Сергеем Сергеевичем харьковских конокрадов повязали? Кто шайку Кольки Американца разоблачил? Да и у Игнашки это…, как его…, больно уж слово мудрёное…

Вспомнил! Алиби! Когда Митьку в «Мире» порешили, я Евсеева, кажись, возле бегов видел.

— Так, видел или кажись?

Семён задумался:

— Кажись…

— Вот видишь — нет у нас с тобой оснований шум поднимать, полицию чихвостить. И вообще, с какой стати нам со Змеевым ругаться? Сколько раз к нему обращались — никогда не отказывал.

— Это верно, — согласился извозчик, вспомнив сколько раз, благодаря участковому приставу, ему удавалось избежать наказания за стоянку в неположенном месте, не пристёгнутую полость, чрезмерную быстроту езды. — Приехали, Алексей Васильевич.