Чтение онлайн

— А потом будут удивляться, откуда идёт гангрена! — разозлился цергард Эйнер, и велел оттаскивать и топить трупы в болотных окнах, а если санитары станут лениться — стрелять на месте, потому что нечего заразу разводить.

Несколько раз пришлось попасть под обстрел — Квандор вёл огонь по тылам из дальнобойных орудий. Это было нестрашно — похоже на обычную бомбёжку, только убежищ рядом нет и спрятаться негде, приходится выпрыгивать из машины, ложиться носом в твердь и надеяться на лучшее. Один обстрел оказался таким долгим, что Тапри ухитрился заснуть, свернувшись калачиком на дне мёрзлой, ещё не затянувшейся воронки, и потом не сразу проснулся, перепугав цергарда Эйнера — тот решил, что адъютанта контузило до смерти. «Никогда так больше не делай! — велел он сердито, — У меня прямо внутри всё оборвалось!» И агард чуть не прослезился от умиления, как господин цергард хорошо к нему относится.

Сколько прифронтовых дорог они исколесили за десять дней, сколько мест сменили — Тапри сбился со счёту, потому что везде было одинаково. Штабные палатки из пятнистого брезента, изнутри увешанные цветными картами с флажками и стрелками. Долгие совещания, на которых люди с серыми злыми лицами и пышными, но потёртыми золотыми ветвями на мундирах, орали друг на друга в голос, не стесняясь присутствием высочайшего столичного начальства. В целом речь шла о большом наступлении на шестнадцатом направлении, в детали же агард не вникал за ненадобностью. Ясно было только, что никто этому наступлению не рад, потому что выйдет много жертв и мало пользы. И снова случился неприятный инцидент, как тогда в госпитале: какой-то пожилой измождённый трегард в артиллерийском мундире принялся кричать на цергарда Эйнера, обзывать мальчишкой, который пороху не нюхал и тины не глотал у себя в столицах, и не ему указывать боевым офицерам, что возможно, а что нет. На это господин цергард ничего говорить не стал, только закатал рукав куртки и показал маленькую татуировку пониже сгиба локтя: рукоять кинжала, торчащая из болотной кочки и номер 23. Артиллерист сразу умолк, потому что сущая глупость, говорить про диверсанта-смертника из «болотного трега», будто тот не нюхал пороху и не глотал тины. Тогда остальные офицеры захотели своего соратника отдать под трибунал за нарушение субординации и оскорбление власти, и расстрелять как можно скорее. Но цергард Эйнер сказал, что не стоит: оскорбления тут не было, трегард бранил его чисто по-отечески, на правах старшего по прожитым летам. После этого артиллерист стал смотреть на цергарда Эйнера с должным обожанием, и сам вызвался составить план операции, которую минуту назад считал совершенно невозможной. На том очередной военный совет был завершён, и они, не задерживаясь на обед, отправились дальше вдоль линии фронта, контролировать процесс передислокации войск.

…Наконец, все планы были составлены, день начала наступления назначен, только дожидаться его они не стали, вызвали самолёт. Тапри не мог скрыть разочарования — ему так хотелось побывать в настоящем бою, но цергард Эйнер сказал: «Когда доходит до дела, лучше, чтобы большое начальство не висело над душой, его присутствие придаёт обстановке лишнюю нервозность. Мы сделали, что могли, дальше — как карта ляжет». Так сказал он, горько вздохнув, и у агарда Тапри вдруг возникло впечатление, будто сам господин цергард не слишком-то верит в успех предстоящей операции…

…Какой там успех, если на фронте разброд и шатание, болотная гангрена и голодная анорексия, один автомат на двух бойцов, и на три вражеские единицы бронетехники только две наши? Если не хватает всего, от портянок до патронов и гранат, от палаток до перевязочных пакетов, а главное — не остаётся веры в победу? Если смысла в этом поспешном весеннем наступлении — притом вполне справедливо! — не видит никто, от простого солдата до форгарда, и объяснить людям ничего нельзя? Проклятая бюрократическая система вранья по восходящей! Он знал, знал лучше кого бы то ни было в Генштабе, что дела во Второй ударной армии форгарда Даграна плохи, как никогда прежде, но всё-таки надеялся, что не настолько!

Это было страшно. И не потому даже, что квадрант 16-б, отбить, и тем более, удержать, скорее всего, не удастся, а значит, транспорт пришельцев так и останется киснуть в болоте на вражеской территории, лишая население Церанга последнего шанса на продолжение рода человеческого. А потому, что когда власти воюющих сторон начинают сознавать своё бессилие, они вспоминают о Бомбе. И если всё начнётся сначала — пожалуй, уже не будет смысла тот род продолжать… но об этом лучше не думать. Иначе нет смысла жить. Действовать надо по старому плану, а дальше — как карта ляжет… Интересно, отчего так кружится голова в последние дни? Неужели подцепил окопную заразу? Или просто не высыпался давно?

Обратный перелёт был дневным, и страха агард Тапри больше не испытывал. Он смотрел в окошко на проплывающие внизу облака — пухлые, чуть розоватые — и думал о том, как это чудесно. Облака клубились, громоздились друг на друга, и у любого из жителей Земли их причудливые очертания непременно вызвали бы ассоциации с волшебными замками, сказочными парусными кораблями, фигурами диковинных зверей и птиц. Юному уроженцу гиблых церангских топей подобные образы были не известны вовсе, он просто любовался незнакомой воздушной красотой… И когда из этой красоты вынырнул вдруг остромордый набарский истребитель, он был разочарован её коварством, но страх так и не пришёл.

Верховный цергард Федерации — очень важная персона. И жизнь его может быть доверена только самому опытному пилоту. Лишь несколько пуль успели чиркнуть по обшивке корпуса. Машина ушла в крутое пике, утонула в облаках, легко уходя от преследователей — те, по всему видно, были невеликими мастерами воздушного боя. Повезло, решил бы всякий здравомыслящий человек, но Тапри взяла досада. Он считал, врага непременно нужно было сбить, чего это квандорцы хозяйничают в нашем небе, как у себя дома?! Так он и сказал своему цергарду сразу по возвращении, не постеснялся. Тот рассмеялся в ответ:

— Это ещё большой вопрос, кто у кого «хозяйничал». Мы тогда пролетали как раз над квандорскими территориями. Сокращали путь через Гарский анклав. Мы, конечно, могли бы геройски погибнуть в небе, но большой пользы Отечеству, это, боюсь, не принесло бы… — секунду помолчал, а потом добавил. — Только смотри, не проговорись никому. Дойдёт, чего доброго, до цергарда Сварны — он мне потом всю плешь пробьёт.

Тапри ничего не понял, но поклялся молчать.

— Свободен до послезавтра, — сказал ему Эйнер, и, не дав себе времени на отдых, поспешил в камеру 7/9, потому что было там, в камере, ох, неладно: заключённые с утра пораньше отказались от еды — все, кроме одного, по имени Гвейран… Очень дурной признак: получалось, что для поддержания жизни пришельцам требовалось много больше пищи, нежели людям — а где её взять? На такой поворот он не рассчитывал! Это была настоящая катастрофа. Крушение всех планов…

… Сущий идиотизм это был, вот что такое! И Гвейран честно пытался образумить соплеменников. Объяснял, что разносолами арестантов не кормят нигде и никогда. Что положение их не так уж и плохо, и огромное множество свободных жителей Церанга даже ту скудную порцию, что выдавали теперь обитателям камеры 7/9 один раз в сутки, сочли бы даром Создателей, потому что, и этой малости не имея, мёрли от голода целыми семьями. Благополучные земляне, никогда не знавшие нужды, слушать его опять не хотели, и подобное обращение считали издевательским. Двенадцать дней с отвращением ковырялись ложками в мисках с жидкой хверсовой баландой, отчаянно воняющей рыбой, но, кроме запаха, ничего от той рыбы в себе не содержащей, а на тринадцатый решили поступить в духе революционеров-героев: голодовку объявили! И это в мире, где за всю историю существования разумной гуманоидной расы никто и никогда голодовки не объявлял, и отказ от еды расценивался совершенно иначе, чем на Земле! Отнюдь не как способ выражения политического протеста! Гвейран, срываясь на крик, толковал людям о физиологии церангаров, но те заладили своё: «Лучше не есть вовсе, чем питаться помоями! Мы должны привлечь к себе внимание!»

Что ж, последнее им удалось. Цергард Эйнер явился в камеру лично.

За то время, что они с Гвейраном не встречались, выглядеть лучше Верховный не стал: лицо его сделалось совсем прозрачным, под глазами легли чёрные круги. На нём была полевая камуфляжная куртка с капюшоном — не успел переодеться с дальней дороги. От куртки резко пахло фронтом: порох, гарь, бензин и болотная тина — эту смесь запахов ни с чем не спутаешь, она даже рыбу перебила. Люди стали морщиться.

— Мне доложили… — начал цергард с порога, встревожено глядя на Гвейрана, — это правда?!! А вы не пытались что-то сделать?! Я сейчас пришлю людей…

— Нет, — поспешил заверить тот, — неправда. И людей не надо. Всё иначе, чем кажется. Ничего страшного. Они специально не едят. Голод чувствуют — но от пищи отказываются.

— То есть как?! — опешил цергард, и даже головой помотал, будто отгоняя наваждение. — Зачем?!

Гвейран уже почти подобрал слова, чтобы объяснить, но тут в их диалог вмешались.

— Зачем?! Это вы нас спрашиваете?! — в голосе наблюдателя Дыховного (стаж на планете восемь месяцев, включая арест) звучали истерические нотки. — Да потому что лучше оставаться голодным, черти возьми, чем кушать день за днём одну и ту же невкусную пищу! — человек возмущённо орал, и Гвейран морщился от его слов: да что же за безобразие творится на Земле, почему людей допускают до полевых работ без должной лингвистической подготовки?! «Кушать пищу!» Уши вянут!