Чтение онлайн

А площадь правда красивая была, даже в отсутствие памятника. Настроение и уют создавали дома в окружении. Они были такие разные и по размерам, и по архитектурным стилям. Я им придумывала имена, истории о тех, кто там жил. В моих фантазиях там обитали люди из разных веков. Гулять я любила здесь одна, особенно в мае, когда цвела сирень. Но эту площадь я знала как площадь Карла Маркса. Это единственное, что делало ее похожей на другие площади и улицы нашей страны. Здесь идеолог мира возвышался во весь рост в гипсовом исполнении. Несколько лет назад ураганом его снесло, а может, кто-то помог урагану, не знаю. Так что мы в тот день с тобой лицезрели в центре площади только цоколь и колонну с двумя симметричными лестничными маршами по периметру. На ступеньках этих лестниц играли детишки. Вот все, что я знала, да еще от папы слышала, что до ростовой скульптуры Маркса здесь была его двухметровая голова, которую я не застала – ее еще до меня снесло ураганом. Я решила блеснуть своими знаниями, на что услышала от тебя:

– Милые мои одесситы, что же вы не уберегли величайшую голову? А куда глядела доблестная ЧК?

В голосе твоем было немного издевки, ведь на Екатерининской располагалось здание Чрезвычайной комиссии.

Ты поведал мне, что в центре площади был роскошный фонтан, потом его перевезли, на цоколь из красного гранита взошла матушка-императрица, а рядом – ее помощники граф Потемкин, атаман Зубов, адмирал Дерибас и полковник де Волан. Сооружение было основательным. Памятник еще долго стоял уже на переименованной площади. Похожий памятник устоял в Петербурге.

В 1970-е годы я была в Ленинграде. На Невском проспекте, в сквере Александрийского театра, увидела памятник императрице. Его одесский вариант я видела только на фотографиях, но не отметить, что он намного скромнее ленинградского, не могла. Вспомнила, как стояли мы на Екатерининской в Одессе, у оголенного постамента и колонны. В ближайшем цветочном киоске скупила все ромашки и к ногам Екатерины возложила. От нас с тобой… ленинградцам, за то, что умеют хранить красоту и преданы истории своего города! Меня лишь удивило, что ленинградцы называли сквер «Катькин садик». Мило, может быть, но императрицы недостойно.

В тот наш одесский круиз, уже не как экскурсовод, ты заметил с грустью:

– К названиям, как к имени, привыкаешь. Имя определяет характер. Меняешь – и человек меняется. Во что же превратится тот несчастный, кому придется часто меняться. Артист на 2–3 часа перевоплощается и на годы стареет. А тут мама дала сыночку имя, папа поменял, потом сынок подрос и тоже поменял, потом жена его на другом имени настояла… Так сам с ума сойдешь и своих знакомых сумасшедшими сделаешь, приучая к новому имени и к себе новому. Даже девушка выходит замуж, берет фамилию мужа, да привыкает не сразу – пройдут годы. А пока половинкой любимого себя не почувствует, фамилия будет чужой.

– Поэтому с живыми людьми так нельзя.

– Но улицы и площади тоже живые, – горько отреагировал ты.

Конечно, живые. Только молчаливые. Защитить себя не могут. Площадь Екатерининскую еще не раз переименовывали. В 2007 году здесь восстановили памятник «Основателям Одессы» – Екатерине II, площадь опять стала Екатерининской. Возможно, лоск и гордость остались, но ее уют и тайна исчезли. Для многих она перестала быть любимой.

Позже я узнала еще одну страничку истории площади, она перекликалась с твоей оценкой. Когда в 1917 году решили демонтировать памятник «Основателям Одессы» и задрапировали его красным полотном, Юрий Олеша написал стихотворение «Кровь на памятнике»:

Из тьмы веков взошла тяжелым шагом

На гулкий пьедестал торжественная новь,

И голову царица красным флагом

Закутала… И пурпур, точно кровь,

Стекает вниз по бронзовому телу…

От Екатерининской площади мы выезжаем на Екатерининскую улицу, которая упирается в Привоз. Да-да, тот самый, знаменитый. Ты попросил у Евдокима его кепочку, натянул ее на глаза и пошел в народ. В войну Привоз стал оживленнее. В первые дни все торговые точки долго были закрыты-заколочены. Так смешно было наблюдать за тобой, когда ты приценивался к шубке, сервизу, картине местного живописца. Тебе не нужны были эти вещи, просто игра захватила. Кепочка не спасла – тебя узнали. Впрочем, ты ждал этого. Когда тебя попросили спеть, гитара оказалась «в кустах» – у Евдокима. Кепочку ему вернул, гитару получил. Импровизированный концерт по заявкам грозил затянуться, народ уже танцевать пошел. Пришлось подключать тяжелую артиллерию – Евдокима, он призвал тебя к порядку, мол, лошадка устала, пора и честь знать.

Мы вернулись на площадь, оттуда к Сабанееву мосту. Зашли в консерваторию. Здесь мне удалось тебя удивить – узнавали уже меня. Занятия в консерватории возобновились. У входа дежурила баба Люся. Расцеловала меня, маме привет передала и, конечно, пропустила нас в здание. Один свободный класс с роялем мы нашли. Теперь ты слушал меня. Ты знаешь, я больше никогда так не играла. Ты угадал Шопена с первых аккордов. Потом Моцарта, Грига. Сказать не решилась, но подумала: ты же не учился, поешь эстраду, откуда так хорошо знаешь классику? А ты, видимо, подумал: студентка, а как играет хорошо. Я и правда хорошо играла. В класс заглянула Чегодаева:

– Верочка, вы? Очень прилично играли, но…

Она сделала мне пару замечаний по игре, потом я познакомила вас. Мой педагог сказала, что на следующей неделе ждет меня. На эти занятия мы ходили вместе с тобой. Ты ждал меня по два-три часа.

Тогда ты сказал Чегодаевой:

– Профессор, должен признать, замечания ваши справедливы, но сейчас Верочка устала.

Чегодаева у нас считалась самым строгим педагогом. Меня смутило твое заступничество. Боялась, что она нас с лестницы спустит обоих. А Чегодаева улыбнулась:

– Вот и берегите ее. А я буду с ней помягче.

Ты подчинял людей мгновенно, или нет, точнее – располагал.

И вот мы опять возвращаемся к площади, оттуда – к морю. В Одессе улицы начинаются от моря. Так удобно. Евдокима мы отпустили, гитару ты попросил отвезти к нам домой, уточнив, не возражаю ли я. Нет, я была не против. Сколько тебя помню, ты умудрялся рассчитываться незаметно, да и не только для меня. И с Евдокимом ты рассчитался. Когда, я не видела, но по кивкам кучера поняла, что он остался доволен. Когда дрожки отъезжали, ты спросил:

– Петь любишь, Евдоким? Хорошо поешь!

– Люблю, но тебе, хозяин, пел, чтобы завидовали.

Ты рассмеялся:

– Кто и кому?

– Все и мне. Скажу, что Лещенко возил, – никто не удивится и не позавидует. А когда скажу, что я три часа пел Лещенко и он слушал и подпевал, то Кузьма и Саня неделю пить будут с горя.

Мы часто вспоминали с тобой Евдокима, его песни, его кепочку. А тогда мы помахали ему вслед, и пошли к морю.

Я терялась в твоем присутствии. В голову приходили какие-то детские вопросы:

– Наше море лучше?

А ты серьезно отвечал:

– Нет, другое море тоже расчудесное, просто человек с годами любит пить только из своей чашки, дом свой по-другому чувствует. Молодость любит иначе – легко.

И я легко любила. Себя в твоей любви. И главным для меня было не разочаровать тебя и удивлять, удивлять, удивлять. И я была счастлива, что ты нашел меня и пришел ко мне, и вот мы с тобой гуляем, и ты смотришь на меня так, что дух захватывает и сердечко чаще начинает стучать. Одно меня угнетало – есть ли у нас «завтра»? Там, у моря не удержалась, спросила: