Чтение онлайн

Осознание сложности того времени пришло позже. А тогда о многом старалась не думать. Когда ты впервые пришел в форме румынского офицера, вновь мелькнуло – как хорошо, что папы нет. О том, что тебе в форме этой тяжко, ты хотел объясниться, да не решался, боялся, что не пойму. В лагере пришло понимание, как легковесно было мое отношение к душевным мукам любимого человека, как ты был одинок в своих страданиях. Позже, на воле, один коммунист, узнав, что я была твоей женой, сказал мне:

– Хороший певец, но работа на оккупантов его не красит.

– А что он мог сделать? Подскажите.

– Как что? В партизаны податься, бежать и сдаться нашим советским властям.

У них всегда совет наготове. Да, я видела в лагере и таких, ушедших к партизанам, сдавшихся Советской власти. За ними в лагеря отправляли «ручейком» всех членов семьи. Ах да, детей младше пятнадцати щадили, в детские дома для «чесеиров» – членов семьи изменника Родины отправляли. Власть не утруждала себя соблюдением законов. Какие там законы! Детей и женщин уничтожали по ведомственной инструкции.

Этот приказ наркома внутренних дел Ежова от 15 августа 1937 года попался мне позже, когда я стала изучать материалы по репрессиям, пытаясь найти информацию о тебе. Вот приказ «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины»: «Особое совещание рассматривает дела на жен изменников Родины и тех детей старше 15 лет, которые являются способными к совершению антисоветских действий. Грудные дети направляются вместе с осужденными матерями в лагеря, откуда по достижению возраста 1–1,5 лет передаются в детские дома и ясли. В том случае если сирот пожелают взять родственники (не репрессируемые) на свое полное иждивение, этому не препятствовать». Нужны ли комментарии? Возраст ребенка определяет его способность на антисоветские действия, сиротами называют детей при живых родителях. И – какой гуманизм! – разрешить родственникам, спасшимся от репрессий (правда, таковых не оставалось, чистили-то основательно), взять ребенка на свое иждивение.

Многое вспомнилось, многое узнала, что помогло постичь трагедию не только твою, а целого поколения – потерянного, растоптанного, так и не понявшего – ЗА ЧТО?

Я уже писала, что у вас с нашим соседом Нилом Топчим установились очень теплые отношения, но кроме воскресного пения в церковном хоре вы часто у нас дома устраивали музыкальные вечера. Меня усаживали за пианино, а сами пели. Ты, мама моя и Нил. Соседи на песни собирались – это скрашивало наш быт.

Конечно, меня могут упрекнуть, что, мол, война, оккупация, а они вечера устраивают. Но в том не было криминала. Неужто лучше сидеть в кромешной темноте и изводить страданиями душу? Это не было предательством по отношению к папе. Мы помнили о нем всегда, ждали писем, но увы, не знали, что с ним. Мама очень страдала, они с папой любили друг друга. Но мы были в полной изоляции, в полном неведении. Нас бросили без воды, без света, без продуктов, а оккупанты открыли церкви, театры, магазины. Разобраться голодным, обреченным на смерть если не от бомбежки и пули, то от голода, что гуманнее, было трудно. До сих пор историки и политики пытаются разобраться, где истина. Мы нашими домашними посиделками никого не предавали, мы пытались не сойти с ума и выжить. И такие песенные вечера только душу очищали. Песня, как молитва, помогала выжить. Моя первая учительница по музыке мне всегда говорила: «Когда плохо, садись за инструмент – играй, что на ум придет, играй самое любимое, только играй. Музыка унесет твою боль».

Самое страшное в войну – я говорю как человек, прошедший через это, – не потерять разум от страха, обреченности, отсутствия элементарных бытовых условий. До встречи с тобой мама и я были на грани такого состояния. Знаешь, все, кто видел тебя в Одессе, кто знал тебя не с чужих слов, никогда не позволил бы себе сказать: «Лещенко в оккупированной Одессе развлекал немцев». Не сказал бы, потому что все знали, что не развлекал, знали, скольким людям ты спас жизнь. Ты помог уехать, спрятаться многим евреям и цыганам.

Вот такое письмо я получила из Нетании от Изабеллы: «Здравствуйте, уважаемая Вера Георгиевна! Хотелось бы в вашем лице поблагодарить Петра Лещенко за его помощь в спасении жизни моего родственника Леонида. Ваш муж был мужественный, храбрый, веселый, светлый, жизнелюбивый, честный и высоко порядочный человек. Мой дедушка свято придерживался принципа „где нет корней, там нет ветвей” и хотел, чтобы его потомки знали как можно больше о своей семье и своих корнях. Петр Константинович – часть нашей семейной истории.

Он в нашем доме – символ доброты и смелости. В нашей семье я часто слышала это имя – Петр Лещенко – и конечно же в доме хранятся пластинки с его записями. Я выросла на его песнях. Эти записи, и когда под запретом были, и потом, всегда крутились в доме дедушки моего. В память об этом великом человеке. Пусть земля ему будет пухом и вечная ему память».

Получив такое письмо, я начала переписываться с Изабеллой. Узнала, что она родилась после войны спустя лет десять. Сейчас живет в Нетании, в Израиле. Бывает в Одессе. Ее дедушка прошел войну, был ранен. Когда он с внучкой гулял по Одессе, то показал ей ресторан, в котором ты выступал. Думаю, это был «Северный» – Изабелла не запомнила названия. А твое имя помнит и своим детям расскажет о тебе: «Я готова повторить на весь мир, что это был геройский поступок – укрывательство еврея во время войны. Петр Константинович именно это делал. Дедушка говорит, что знает и других, кого спас Лещенко. Встретиться дедушке с Петром Константиновичем не довелось, так как дедушка был на фронте, а бабушка с детьми находилась в эвакуации, куда дедушка и вернулся с фронта. В Одессу они вернулись после войны и Петра Константиновича уже не застали».

Я знаю и другие подобные истории, но здесь важно, что этот человек, прошедший войну, увидел в тебе спасителя, праведника. И три поколения его семьи знают о тебе, ты стал реликвией, легендой этого дома.

Продолжу рассказ Изабеллы: «Одесса была оккупирована румынами, но как говорят, хрен редьки не слаще. Евреи в то время пропадали целыми семьями. Кто не успел уехать, спрятаться, очень рисковал, появляясь на улицах Одессы. Многие музыканты и мой дядя Леня нашли убежище в ресторане Петра Константиновича. Им дали возможность не только работать при ресторане, но обеспечили питанием, дали угол для жилья. Зная доброту Петра Константиновича, люди приходили к нему с разными просьбами. Наш Ленечка был музыкантом и попросил спрятать его, готов был любую работу выполнять. Лещенко отвел его в ресторан и определил в оркестр. Предупредил, что в ресторане Ленечку не тронут, а на улицу не надо выходить. Лещенко рисковал своей головой. Власти, узнав, наказали бы его. Да не боялся он ничего, потому что был порядочным и храбрым Человеком».

Но это еще не вся история. В следующем письме Изабелла поведала: «К сожалению, мой дядя, спасенный Лещенко, не дожил до Победы. Так уж случилось, что он погиб перед самым освобождением города.

В один из апрельских дней, в перерыве между выступлениями Петра Константиновича, Леня вышел на улицу. Вечер выдался теплым, ничто не предвещало беды. Леня стоял у входа, здесь он увидел лучшую подругу своей матери. Она его узнала: „Леня, ты тут? А я думала, всех евреев перестреляли”. Развернулась и ушла. Леня понял, что надо немедленно бежать, потому что может доставить неприятности Петру Константиновичу. Не доверял он маминой подруге. Вернулся в ресторан за пиджаком, но на выходе его уже ждала та самая подруга, но не одна, а с двумя румынскими полицаями.

Леню забрали, доставили в участок, а там прямо перед входом заставили копать яму. Родная сестра Лени приехала в Одессу, чтобы повидаться с ним, шла мимо участка и увидела брата, который самому себе копал могилу. Полицаи стояли поодаль, курили, о чем-то беседовали между собой. Сестра Беба замедлила шаг, спросила Леню, что он делает. Леня попросил ее не оглядываться, передать родным, что его спас Лещенко, чужой человек, а близкая подруга мамы предала. Тут подошли полицаи, что-то сказали по-румынски, видимо, яма им показалось достаточно глубокой, и они расстреляли Леню на глазах у сестры. Она не могла ни кричать, ни плакать. Пришла в себя Беба в больнице. У нее был нервный срыв.

После войны Беба приехала в Одессу к дедушке и рассказала все, что передал ее Леня: о благодарности Петру Константиновичу, о смерти матери, которая порывалась пробраться в оккупированную Одессу повидать Леню, о предательстве маминой подруги, которая не подозревала, что Леня смог кому-то рассказать о случившемся. Горько было дедушке это слышать, потому что „лучшую и ближайшую подругу” своей сестры он встретил в городе, но тогда еще не знал о ее предательстве. Она же спокойно поговорила с дедушкой, расспросила о своей подруге. Дедушка не терял надежды встретиться с Петром Константиновичем, но узнал, что Лещенко и его жену Веру сослали в лагеря. Мы не понимали и не понимаем – за что? Ведь такой Человек заслуживает почестей и похвалы, а не лагерей, но тогда было все наоборот: белое – черное, черное – белое.