Чтение онлайн

Странно. В момент крайней опасности вы забываете о страхе. Вы не просто наблюдаете за этим трагическим жертвоприношением, а очень ясно осознаете, что это вопрос вашего собственного выживания или уничтожения. Но весь страх исчезает, когда вы окончательно понимаете, что разобьетесь насмерть. Как будто душа превращается в нечто неведомое, выходящее за пределы предыдущего жизненного опыта, как будто тело, освободившись от эмоций, теряет ощущения. Рывок и громкий хлопок над головой заставили меня очнуться и посмотреть вверх. Чудо. Купол раскрылся!

Внезапно жизнь вернулась в мое похолодевшее тело. Мокрый от пота, пытаясь справиться со своими нервами, я висел на парашютных стропах.

Это было слишком. Такая сильная нервная встряска невыносима для любого, а я, в конце концов, всего лишь человек. Да, человек, хотя мне не так легко стряхнуть с себя мучительное влияние долгих лет войны – не больше и не меньше.

Я вздрогнул, когда понял, что был лишь беззащитной жертвой, обреченной на смерть, и осознал всю тщетность своего существования.

Покой, вечный покой после адского грохота пушек и рева двигателей…

Я ничего не ощущал.

Земля, уникальный шедевр, вышедший из-под яркой, цветной кисти Создателя, становилась все ближе, искрящаяся и сверкающая в живительном полуденном солнце.

Я закрыл глаза и, ни о чем не думая, висел на стропах.

В воздухе послышался звон колокольчиков. Они радостно и светло звучали над измученной, избитой землей; слышалось спокойное мычание коров – это стадо возвращалось с выгона домой.

Смертельно уставший, я открыл глаза и автоматически напряг ноги, но все-таки зацепился за живую изгородь, ударился головой о деревянный забор и потерял сознание.

Мое падение видели несколько нормандских крестьян. Они быстро прибежали и освободили меня от парашюта. В деревне полыхал пожар, и меня перенесли на близлежащую ферму.

Я был жив, но не приходил в сознание в течение многих часов. Очнувшись, я понял, что лежу на огромной кровати под толстым стеганым ватным одеялом. Вокруг меня стояли люди, стремившиеся помочь мне и смотревшие на меня с состраданием. Старый, сгорбленный крестьянин держал в своих дрожащих руках стакан с бледно-желтой жидкостью. «Pauvre ami, voila un cidre…» [117]

Я возбужденно схватил стакан и жадно выпил крепкое яблочное вино.

Я с благодарностью смотрел на людей вокруг кровати. По справедливости они должны были ненавидеть немцев, развязавших яростную войну, которая теперь сжигала, уродовала и убивала их Нормандию, уничтожала их страну.

На обочине войны обнаруживалась истинная природа человечества – взаимопонимание и великодушная готовность прийти на помощь человеку. В то время как девушка нежно вытирала влажным полотенцем мой горячий лоб и травмированные руки, дверь внезапно распахнулась и в комнату ворвались два эсэсовца с автоматами наизготовку. Женщины вскрикнули и на эсэсовский крик «Hands up!» тихо ответили «Nix Anglais».

Я поднял свою поврежденную руку.

– Вы можете говорить по-немецки. Скажите, где я нахожусь, и помогите найти автомобиль, чтобы я мог добраться до Парижа.

Контузия, порванные мышцы и небольшое сотрясение мозга – вот чем закончился мой последний боевой вылет на фронте вторжения.

Меня поместили в палату в частной клинике в Клиши, чтобы я мог оставаться в полной тишине, но в ней также лежали и другие раненые, так что я попросил направить меня в госпиталь люфтваффе, к моим товарищам, которые уже две недели залечивали там тяжелые ожоги. Я нашел там лейтенанта Курта Зибе, спокойного, дружелюбного сельского жителя из Западной Померании, и унтер-офицера Кролла. Они не беспокоили меня, поскольку едва могли говорить. Их головы были обмотаны бинтами, пропитанными висмутом, [118] и через небольшие отверстия были видны лишь глаза, ноздри и рот.

Такая маска была страшной пыткой.

Острое жжение и зуд, горячий пот, зловонный гной… Пища подавалась им через стеклянную трубку. Доктор Манц, находившийся в этом госпитале в течение нескольких дней, узнал меня. Таким образом, колесо судьбы сделало полный оборот; я был лишь спицей в этом колесе, толкаемом невидимыми руками судьбы и волей-неволей катившемся по предопределенной дорожке.

– Так что, герр обер-лейтенант, вы провели еще одну плохую ночь?

Хорошенькая молодая медсестра тревожно улыбалась мне, приводя в порядок мою кровать.

– Я? Я не могу ничего припомнить.

– Тогда это хорошо. Вы должны спать очень тихо и спокойно, если хотите когда-нибудь снова стать летчиком-истребителем.

Ангела всегда говорила что-нибудь ободряющее. В Клиши все преклонялись перед ней, казалось, она несет с собой мир и спокойствие. Ее настоящее имя было Кати, но кое-кто полагал, что имя Ангела ей больше подходит. Она была настоящим ангелом.

Ее смех был подобен музыке, а когда ее рука касалась наиболее болезненных частей раненого человеческого тела, это было приятно, словно ласка. Все любили Ангелу – не в грубом смысле плотской любви, а нежной, покровительственной любовью, так подходившей этой милой девушке.

– Господа, сегодня ваши маски будут сняты, – сказала она, занимаясь нашим утренним туалетом. – Я едва могу дождаться, чтобы увидеть это. Вы не должны бояться. Ожоги – не худшая вещь, которая могла случиться. Вы еще сможете целовать девушек.

– Целовать девушек? Ангела, я предпочел бы партию в скат. Летчики-истребители не могут жить без ската, – пробормотал Зибе из-под своей маски. По морщинам вокруг глаз, под засохшей грязно-серой корпией, можно было предположить улыбку.

– Нет, нет. Я не верю вам. Я лучше расскажу вам детскую сказку. Этот парень не должен сильно волноваться. Я знаю, что во время игры в скат вы все время говорили о девушках.

– Это было бы неплохо, сестра, вы могли бы рассказать нам сказку Ханса Андерсена о летающем сундуке. – Я стал серьезным. – Вы видите, мы не можем не летать, и было бы замечательно, если бы мы могли улететь на летающем сундуке в сказочную страну, где нет никакой войны.

Даже безмятежная Ангела затихла. Очевидно, теперь положение на Западе стало серьезным.

Зибе прервал молчание:

– Герр обер-лейтенант, что вы вчера ночью делали с «Макки»?

– С «Макки»?

– Вы так кричали, что я проснулся, и в конце концов пришла ночная сестра.

– Если я бредил о «Макки», то это, должно быть, имеет некоторое отношение к Мюнхендорфу, [119] куда я однажды летал на этом итальянском истребителе. Мы перегоняли «Макки-200» с Адриатики, из Гориции. Если бы я рассказал вам об этом, то это звучало бы как сказка.

– Хорошо, сейчас как раз время для сказочных историй, – сказала сестра Ангела. – Расскажите нам об этом, но только не волнуйтесь.

– Чепуха. Мы не дети. Извините, Ангела. Я не имел в виду вас. Ваше пребывание здесь, должно быть, убило в вас последние остатки девушки-подростка. Я прав?