Чтение онлайн

____________

Ерофеев рассказывал, как в одном интервью ему задали вопрос: «А как вы относитесь к женщинам?» На что он коротко ответил: «Противоречиво отношусь». Натурой он был увлекающейся. Считая себя «врагом всякого эстетизма», любил женскую красоту и даже придавал значение одежде: «У вас, женщин, внешний вид очень зависит от того, что вы носите. А на нас – что ни надень». Сам одевался скромно, не любил обновок, чувствуя себя уютнее в старой одежде. Он не признавал в женщинах вульгарности, бестактности, озлобленности. Ценя женственность, говорил: «К чему все остальное? Уж я-то в стиле что-то понимаю».

Ерофеев не переносил, когда о женщинах говорили непристойности. Рассказывал, как, будучи свидетелем какого-то циничного разговора, ушел, «чуть ли не набив морду». «Как можно так говорить о женщине!» – эмоционально жестикулируя, возмущался он. По его рассказам, он еще с юношества не признавал кратковременных увлечений, ценил преданность, не прощал измен.

____________

Неприхотливый, не придающий большого значения бытовым условиям, Ерофеев очень страдал от своей урбанизированности. Мечтал жить за городом: «Хоть в каком-нибудь самом маленьком домике на берегу хотя бы самой ничтожной речки». А на природе он преображался, сам порою удивляясь, что может пилить и колоть дрова, перелезать через заборы, совершать дальние прогулки в лес за грибами. Грибы были особой его страстью, и он по-детски расстраивался, если не находил хотя бы одной чернушки. Ерофеев любил цветы и с большим вкусом составлял из них букеты. Мог подолгу наблюдать за сидящей на ветке птицей. Любил разводить огород, проверяя по утрам, появились ли новые ростки, топить печку, что проделывал по всем правилам.

Наконец-то ему предоставляется эта возможность: во Дворце культуры «Меридиан» на выставке Анатолия Зверева и Виктора Казарина знакомлю его с Сашей Кроником. Он обещает Вене с Галей на лето сдать часть дома, который снимает недалеко от Москвы в поселке Птичном. Через несколько дней уже можно переезжать.

Мне предстоит командировка в Тольятти. Ерофеев переживает: «Ты все время куда-то уезжаешь… Тольятти надо спалить».

____________

6 (?) июня

Перед самым моим отъездом хозяйка квартирного салона Наташа Бабасян приглашает нас с Ерофеевым на прослушивание его «Вальпургиевой ночи». Читать будет профессиональный артист из Театра Станиславского.

Являемся. Квартира забита народом. Из знакомых мне – художники Таня Киселева, Саша Москаленко и с букетом роз для Венички филолог Зана Плавинская [10] . Она уже как-то встречалась с Ерофеевым на квартире Славы Льна, где часто собирались литераторы и художники, читались по кругу стихи и проза. Зана рассказала, что, когда очередь дошла до нее, она прочла оду «Бог» Державина. Сидевший особняком и тихо попивавший свой персональный коньяк Ерофеев вдруг произнес: «Какие девушки в Москве бывают. Державина читают наизусть» – и почтительно поцеловал ей руку. Больше она его не видела и в этот вечер так и не поняла, вспомнил ли он ее.

Подошел к Ерофееву художник Саша Москаленко. Застенчиво попросил разрешения сфотографировать его. Познакомила их. Саша пригласил нас к себе в гости на Арбат, где у него квартира-мастерская. Договорились обязательно встретиться после моего приезда из Тольятти.

А потом выступление артиста. Читает он «Вальпургиеву» с листа, целиком, без перерыва. Ерофеев, подперев голову рукой, слушает очень внимательно, не шелохнувшись. По окончании чтения спрашиваю его: «Ну как?», имея в виду, конечно, исполнение. «Писать надо лучше», – с неподдельной мрачностью ответил он.

Приглашают остаться на чай, но Веничка вежливо отказывается. Состояние его из-за моего отъезда чудовищное. Стараюсь его чем-то отвлечь. «Все не то…» – говорит он. Обещает написать мне в Тольятти письмо.

Взволнованно сообщил новость: сегодня он стал дедушкой! Родилась девочка, которую, наверное, назовут Настей.

____________

В Тольятти накупаю Вене массу книг: Мандельштама, Хлебникова и т. д. Почти каждый день звоню. Разговаривает со мной коротко и сухо, а то и бросает трубку. Лишь в последний мой звонок слышу: «Приезжай, скорее приезжай! Какие там дела? Мне бы твои заботы». Перед самым отъездом в Москву получила от него сразу два очень теплых письма.

____________

«Милая и пустая девчонка, здравствуй. И как без тебя тошнехонько!

Со времени твоего отъезда началась полоса полуоцепенелой полуразбитости, вернее, полоса сиротства и умственного распада. И безрадостности. Потому и пишу коротко, безвкусно и уныло.

С 10-го числа в столицу не выползаю. Я там совсем околею от скорби. Здесь, в маленьком домике, я от той же скорби тоже немножко околеваю, но каждый раз утром обнаруживаю себя в живых. Охоты шастать по лесам почти нет, да и какой смысл без тебя? Все-таки по принуждению шастаю и вменяю себе в обязанность умиляться постылыми лютиками. Если не считать вчерашнего позднего вечера, своей писанины не касался. Вчера перед сном чуть-чуть покрапал. Вчера же привезли твой польский крест с распятием, я тут же повесил его над головою: вдруг Господь освежит мою душу. Так вот лежу и думаю: “Освежит или не освежит? Освежит, наконец, как не освежит!” А сам в ожиданиях все-таки что-нибудь отваживаюсь делать: посадил 6 грядок укропа, 2 салата и две петрушки. Когда сажал и поливал, размышлял про себя (что я мыслитель, ты ведь знаешь), так вот, я размышлял: “А на… тебе, неумный, петрушка?” И тут же сам себе бойко отвечал (ты ведь знаешь, что я отвечал), так вот, я отвечал: а когда приедет Перельманиха, она будет жрать салат, укроп и петрушку без зазрения совести. И будет после этого еще бокастее.

Чем бы тебе еще побахвалиться? Да, вот чем: позавчера, на четвертый день сухого закона – у меня прорезался аппетит, и я слопал за день столько же, сколько съедает нормальный здоровый ублюдок. А вчера, в воскресенье, съел уже столько, сколько сжирают полтора нормальных здоровых ублюдка. Что будет дальше, не знаю, но вот, кроме прожорливости, пока ничем порадовать не могу. Но все-таки это верный и добрый признак после весеннего “загула”. Остальное приложится после. Машинку привезу через неделю. А на этой неделе жду в гости обещанных крестного папеньку Муравьева и предмет твоей нежности – Владислава Константиновича Епишина. Муравьев будет ультимативно усаживать меня за перо, а Лён – ну чего тебе говорить о нем? Душка – он и есть душка.

Для ради утреннего променажу сейчас отправляюсь в Птичное за молоком (!). Попутно опущу и эту вот короткую писульку к тебе. Напиши мне, Шмелькова, хоть что-нибудь и хоть такого же объему. Что тебе, Кулешова, стоит? Неизменно о тебе помню, Наталья Перельман. Чаще, чем это полезно…Остаюсь: Венед. Ероф. Утро 15 июня 87 г.».

____________

«Еще одна короткая депеша, милая девка! Только уже не вдоль листа, а поперек. Семнадцатого числа я все-таки бежал отсюда в столицу от всяческих мизантропий. Вернее, от дурной сосредоточенности на чем-то нехорошем (от нехорошей сосредоточенности на чем-то дурном). И тут же вознаградил себя четырьмя бутылками “Свадебного”, до такой степени хорошо мной усвоенными, что второго телефонного разговора с тобой в тот день даже не помню. То есть хорошо помню, что говорил, но что` говорил, не помню. Это все от сиротства, от без-тебя-тности и размягчения мозгов. 19-го я еще принимал в гости сестру Тамару, а 20-го отбыл взад, по проспекту Вернадского, в свой нелепейший из всех домиков на свете. Столичный вояж все-таки освежил меня малость. Я забросил все бумаги, плюнул на все книги и три дня кряду слонялся по окрестным лесам с риском заблудиться и сгинуть.

Да, 'a propos, ты напрасно укоряла меня по телефону в холодности тона и пр. Ни о ком на свете, пустушка, я так не тревожусь и так неотвязно-постоянно не помню, как о тебе, бестолочь. Завтра утром что-нибудь прибавлю, хоть новостей нет.

Есть не новости, а только отсутствие новостей: допустим, почему Саня со своей Галиной провалились в никуда? С тех пор, как шестого июня мы с ними раскланялись, они исчезли, как мелкие бесы перед заутреней. Впрочем, ничего. Гуляю один и заблудился всего раза четыре, и ничего серьезного всякий раз. Вот и сейчас, благо кончился дождик, двину в Птичное. Куплю газету “Правда”, пакет молока (!) и снова опрокинусь в лес. Никогда я еще так близко не сходился с флорою, как в свой сорок девятый июнь. Букеты, к примеру, я сооружаю такие, что твоему стервецу Кончаловскому до меня “далеко, как до звезды небесной”.

Обрываю на этом. Жду тебя в гости, потому что букеты и рукописи – все это хорошо, но без тебя быть все-таки паскудно. Дай тебе бог удач на всех глупых путях твоих. Обнимаю.

Венед. Ероф. 23 июня, 87».

____________

(?) Июль

По приезде в столицу, по договоренности с Ерофеевым, сразу отправляюсь в Птичное. Первой увидела Галю. Не ожидала: встретила с приветливой улыбкой и даже предложила клубники с молоком. А у Венички от радости вспыхнули глаза. Шепнул: «Когда я увидел тебя, шагающую по картофельному полю, у меня чуть не разорвалось сердце».