Чтение онлайн

Девушка подняла свое бледное, овальное лицо, в голубых глазах ее сверкали слезы; подумала с минуточку, и решительно надписала заглавие: «Беженцы».

На площадке тенниса, окруженной молодыми соснами, звонким колокольчиком звенит задорный смех.

Весело прыгает на крепких загорелых ножках, подбрасывая ракеткой белый мяч, хорошенькая девочка Наташа Кольнер; золотые кудряшки пляшут по загорелым, дрожащим от смеха, щекам.

Ее партнеры-кадеты не отстают от нее ни в резвости, ни в веселости.

Молодая жизнь бьет в них ключом.

Серые, желтые, рыжие, черные куры молодые и старые и золотые петухи разгуливают себе по всему Сфаяту и частенько забредают в кабинки, не обходя и Адмиральской. Как только они поравняются с директорской дверью, оттуда несется грозный окрик: – «к черту» к дьяволу! – и бамбуковая палка летит в золотых шантеклеров. С криком и писком разлетается пернатая стая во все стороны, во все лопатки!

Адмирал переводить серьезные труды немецких и английских моряков о минувшей войне, а тут эти назойливые петухи и куры! Прохода нет от них, что ни кабинка – то курятник! Яйца под топчанами, цыплята на койках, петухи на деревьях орут во все горло.

У соседа не та картина. Сидит на корточках митрофорный протоиерей и ласковым дружеским голосом приговаривает:

«Сюда, сюда, дурачки, маленькие, глупенькие, сюда, сюда… дурачки».

Желтые круглые цыплята и кривоногий утеныш ковыляют к настоятелю Кебирской Церкви и клюют с блюдечка приготовленные явства. «Дурачки» лезут ногами прямо в пищу. Красивый батюшка умиляется над ними. – Блажен аще и скоты милует.

По полянке у елочек ходить Таня Гран, падчерица инспектора. В левой руке у нее рукопись моя – «Руфь» – изучает роль свою прекрасная «Моавитянка»; васильковые глаза полны вдохновения, правая рука поднята торжественно к небу и алые губы шепчут с восторгом: «Твой Бог – мой Бог! Твоя страна – моя страна! Твой народ будет моим народом! И куда ты пойдешь, пойду и я!»

– Это ко мне относится? – спрашивает вдруг мужской голос, и из-за елок выходить высокий, стройный брюнет с синими глазами – Лейтенант Мейрер – славный Командир Гардемаринской роты и счастливый жених. Покорил он себе город Казань, взял Сфаят – лагерь приступом, полонил красную девицу царевну Татьяну.

Вздрогнула она, его голос услышавши, опустила руки, исчезла «Руфь», стала она Таничкой – невестою и радостно, светло улыбнулась своему избраннику.

Сняла с груди его орден Св. Владимира с золотыми мечами и приложила, как брошь, к взволнованной груди своей девичьей. Окончил свой «пасьянс» Михаил Александрович в кабинке барона Соловьева, сложил колоду карт. Бледнолицая, черноглазая баронесса белыми холеными ручками, в золотых браслетах, гладила адьютантовы белые брюки на гладильной доске.

Поцеловал ее руку Владыка Кебира и вышел из кабинки на полянку.

– Китицын идет! – пугливо прошептала Таничка и нацепила орден на грудь жениха.

– Да, с орденами не шутят, – сказал избранник: – это Вам, барышня, не игрушки!

Пониже на шоссейной дороге Гефсиманского сада среди оливок и кактусов слышен звучный треск барабана и детские крики. Там, подражая отцу, командует 10-й ротой сын мой Сережа, шагают не хуже кадет Шуринька Маркова, Леля Тихомиров, сестра и брат Насоновы, Мостик и Володька Ирмановы.

Бой барабана все слышнее, песня все громче.

10-ая рота проходит по террасе.

Все ближе и ближе к роковой двери.

Гудит барабанная кожа. Звонко льется песня.

Из дверей грозный голос:

– Эй вы, барабанщики! подальше отсюда! Бой замолкает, команда разбегается.

В кабинке голос:

– То петухи, то барабанщики, не дают работать.

– Чек-чек-чек! – слышится на шоссе и в Сфаят взбирается ослик. По бокам его вздутого живота висят длинные корзины, полные апельсинов, винограда, фиников и винных ягод, за ним идет бронзовый арабченок в красной феске и живописных складках местной одежды. И выкрикивает товары.

Его обступают дамы. Они только что вышли из барака, где была у них спевка, где регент с огненно-рыжей бородой управлял их голосами, изучая «Херувимскую». Апельсины!., как приятно, после часового пенья освежить рот и горло кисло-сладким соком янтарного плода! И вот под щебет наших птичек Божьих, птичек певчих, корзины сильно опустошились, а довольный арабченок погнал толстопузого на Кебир. Другой араб значительно постарше, плотный, толстый, солидный в белых широких одеждах и в зеленой чалме ходит таинственно по кабинкам и скупает «золото и бриллианты». На третьей террасе у крайних дверей слышен стук молоточка – это папа Кольнер вколачивает гвозди в желтые подошвы парусиновых туфель. Туфли сшиты на славу, крепко, солидно, надолго, как и сам мастер. Его конкурент доктор Марков тоже сапожничает, шьет красиво и аккуратно; а, чтоб отдохнуть, проявляет пластинки: он и фотограф отменный.

На обрыве Сфаята, в белом коротком платье, стоит Инна Федоровна Калинович, тонкими обнаженными руками распускает она по ветру свои длинные русые косы. Горячий ветер пустыни сушит ее, только что вымытую, головку.

Кто-то увидел этот утес и белую молодую женщину, стройную, как девушка, с распущенными волосами и назвал ее «Офелией».

В оливковой роще слышен топот копыт; через минуту-две по дорожкам Сфаятских террас проносится серый конь в крупных яблоках, на голубом чепраке, желтое седло, в нем французская дама в черной амазонке. Генеральша Дюжонши осаживает горячего коня у нашего барака, за нею следует капитан Лоридон на рыжей лошади. Он соскакивает с нее и помогает сойти генеральше. Из кабинки выходить Адмирал с Адмиральшей, вызывают соседку – мою жену.

Губернаторша Бизерты, посидев у Адмирала, затем у нас, обходит последовательно все бараки, знакомится с нуждами семей, капитан Лоридон записывает просьбы. Спустя час приветливая французская дама ловко вскакивает в седло и, дав хлыста, серому в яблоках, рысью уносится по оливковой роще на шоссе в Бизерту в свой белый, Губернаторски дворец. Лоридон провожает свою превосходительную даму.

Звонит колокольчик у Камбуза.

С железными солдатскими жбанами идут и бегут к бараку-кухне офицеры, матросы, дамы и дети; каждый спешит в очередь получить ужин для семьи. Черпак на длинной ручке – мерка супа на одного человека, борщ, бобы или вареное мясо и паек хлеба из кукурузной муки, да кипяток для заварки чая.

Все разошлись по баракам, зажглись керосиновые лампы, семья собралась вокруг стола. Тихо в Сфаяте. Ужинают.

Не долог ужин беженца. Поел. Сыт. И слава Богу! Наступает вечер тихий, теплый. Полная луна освещает белые домики Сфаята голубым серебром и кладет фиолетовые тени на дорожки; оливы, кактусы и алоэ кладут свои узоры на белое шоссе.

По шоссе в «Гефсиманском» саду прогуливаются преподаватели Корпуса, чтобы проветрить головы от дневных уроков и подышать воздухом прохладного вечера и говорят, говорят жадно ненасытно о философии, о звездах, о политике, о России, о тоске по родине, о мечтах, о будущем.

Ходят группами и в каждой центр – дама Сфаята, – умиротворяющее начало, поэзия жизни, источник вдохновения. В такие вечера так хорошо, так красиво певали песни свои Гардемарины III-й роты, жившие одно время внизу в бараке.

Хорошо они умели песни русские певать:

Крепость, в которой устроился Морской Корпус, находилась на вершине высокой горы. Вершина эта кончалась плоским холмом, поросшим жесткой травою и колючим кустарником. В этой толще французские военные инженеры и саперные войска искусно врезали крепкий форт, окруженный глубоким рвом и высоким валом. Вал, широкой каменной стеной, кольцом обнимал всю крепость и замыкался высокими каменными воротами, с толстой железною решеткой.