Чтение онлайн

Наряду с кампанией против „беспачпортных бродяг” — космополитов продолжались и предыдущие операции по выявлению врагов, в которых комсомольскому работнику надо было принимать активное участие. Хотя самого Жданова уже в живых не было, но начатое им в

1947 году наступление на, как их называли тогда, „низкопоклонствующих” перед западной философией ученых продолжалось. Против преклонения перед иностранщиной была направлена и кампания за употребление русских слов вместо иностранных. Пострадала не только французская булка, переименованная в „городскую”. Дошло даже до того, что галоши предлагали называть мокроступами.

Собравшаяся на юбилейную сессию по случаю 225-летия со дня своего основания Академия наук пошла еще дальше в деле взбивания очередной волны патриотизма. Устами своего президента Сергея Вавилова она провозгласила приоритет России почти во всех областях науки и техники. Оказывалось, что все сколько-нибудь значительные открытия, от самолета и парашюта до трансформатора и электролампочек, были сделаны отечественными учеными. В то же время хитрый кремле-вец связывал в сознании обывателя воедино Россию и СССР, выставляя себя опять в роли ревнителя русского патриотизма.

Его слова на сей счет, вернувшись к себе после очередной встречи в Кремле, записывает в дневнике К. Симонов: „Если взять нашу среднюю интеллигенцию... профессоров, врачей... у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой”. Бранное до войны слово „патриот” вновь поднимается на пьедестал. Теперь оно закрепляет выраженную в военном кличе „В бой за Родину! В бой за Сталина!” не только преданность и любовь к родине, но, прежде всего, к тому, кто олицетворяет родину — Сталину.

Еще слышалось эхо лысенковского разгрома на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук в июле-августе 1948 г. генетиков, один из которых брат президента Академии наук академик Николай Вавилов погиб в лагерях. Хотя, как признавал сам Лысенко, последователи его учения, отрицающего теорию австрийского ботаника и мона-ха-августинца Грегора Менделя и американского лауреата Нобелевской премии Томаса Моргана о значении генов и роль наследственности, составляли меньшинство, „благодаря большому интересу, проявленному партией и лично товарищем Сталиным”, им удалось добиться победы, последствия которой нанесли сельскому хозяйству такой же урон, как коллективизация и недавно закончившаяся война.

Это все лично касалось бывшего ставропольского колхозника, которого его партия пыталась убедить, что если следовать предначертаниям сталинского любимца Трофима Лысенко, то вопреки проискам всех этих менделистов-морганистов, чьи уже сами имена свидетельствовали об их инородности, удастся выращивать невиданные урожаи.

Еще не схлынула эта кампания, как Горбачеву пришлось включаться в другую. Вышла сталинская работа „Марксизм и вопросы языкознания”, в которой кремлевский горец опять, демонстрируя одну из важнейших функций вождя, свою вездесущность, свое недреманное око, наблюдающее за всем и всегда, свое незримое присутствие всюду и во всем, свое знание всего, высказался по такому, казалось бы малозначительному вопросу, как теория почившего за 16 лет до того акаде-мика-языковеда Н. Я Марра. Как будто не было более серьезных дел у руководителя государства, как будто благополучие в стране достигло такого уровная, что можно было позволить себе роскошь тратить время и на такие проблемы. Но в том-то и дело, что Сталин как раз и стремился создать такое впечатление. Все это делалось для того, чтобы отвлечь внимание „винтиков-шпунтиков” от истинных проблем, от дум об отсутствии улучшений в жизни, занять их несуществующими проблемами, которые для огромного большинства скудно питающихся и плохо одетых, живущих в перенаселенных квартирах людей не представляли никакого интереса.

Тысячи рабочих и предназначенных для досуга часов тратились на рассуждения о надстройке и базисе, на постижение смысла изреченного Сталиным суждения: „Надстройка не только отражает базис. Наоборот, появившись на свет, она становится величайшей активной силой... принимает все меры к тому, чтобы помочь новому порядку доконать и ликвидировать старый базис и старые классы”.

Если отбросить псевдотеоретический туман, то выходило, что кремлевский теоретик вопреки Ленину, доказывавшему в „Государстве и революции”, что государство начнет отмирать после революции, утверждал необходимость дальнейшего существования и укрепления государства. Такую явную ересь совсем не просто было объяснить пропагандистам, в числе которых был и Горбачев. Теперь становилось ясно, что совсем не такая уж малозначительная штука — это марровское языкознание, и совсем не напрасно потратил свое время, ввязавшись в филологическую дискуссию вождь, с тех пор прибавивший к своим многочисленным титулам звание „лучшего друга языковедов”. Диктатор своим „трудом” показывал, что не намерен был в угоду кисельным фантазиям классиков отказаться от такого надежного инструмента власти, как государственный аппарат и созданная им машина подавления.

В то же время все эти изучения новейших сталинских „трудов” создавали видимость интеллектуальной жизни, вовлеченности во что-то значительное, имеющее важность для судеб страны и человечества, подменяя науку псевдонаукой, они приобщали людей к терминологии и к каким-то формулировкам, которые при внимательном рассмотрении оказывались лишенными всякого смысла, заставляли вести споры, напоминавшие средневековые дискуссии схоластиков о том, что возникло раньше — яйцо или курица? Люди, в лексиконе которых никогда прежде не было научных терминов, вдруг ни к селу ни к городу вставляли в свою речь, используя их как бранные клички, слова „генетик”, „кибернетик”, „менделист”, „космополит” и т. д. Опять создавалась атмосфера напряженности, осажденного лагеря, со всех сторон атакуемого врагами — то какими-то безродными космополитами, то низкопоклонцами. Постоянные разговоры о бдительности культивировали недоверие, убеждали, что враг мог быть всюду, сидеть рядом, оказаться в числе твоих лучших друзей. Поощрялось доносительство, рушились сплотившие людей в ходе войны, в годину противостояния всеобщей опасности чувства товарищества, солидарности, желания прийти на помощь. Все это теперь было опасно для власти. В такой обстановке даже простая порядочность, умение удержаться и остаться собой ценилось высоко. Удавалось это далеко не всем. Как напишет позднее питерский поэт Владимир Аль-моги:

Я не был сослан и не был зеком,

Я просто жил на острие ножа,

Своею жизнью мало дорожа.

И, кажется, остался человеком.

Смог ли бы, оглядываясь назад, сказать о себе то же учившийся в университете в такие времена Горбачев? Комсомольскому работнику, да еще молодому члену партии и к тому же находящемуся на передовой идеологического фронта, каким был юридический факультет, избежать участия в „охоте на ведьм” бьшо нельзя. Это было неотъемлемой частью его повседневных занятий. И труды вождя, обосновывающие очередную „охоту”, он был обязан не просто знать, но знать их лучше, чем все остальные. Однако все это еще не доказывает отсутствие сомнений. Они могли зародиться у Горбачева уже в те годы. То, что он занимал высокие комсомольские посты, гарантировать от этого не могло. Бывший комсомольский работник JI. Краснопевцев как раз тогда и создал свою подпольную организацию, состоявшую из, как их потом назовут, „горячих мальчиков сердитого поколения” и действия которых приговор оценит как „попытку обосновать необходимость сохранения при социализме мелкого предпринимательства, особенно в сельском хозяйстве, и клевету на советский строй”. Многие из них учились рядом с Горбачевым, в одно с ним время. Они не побоялись поставить под сомнение мудрость вождя, хотя знали, чем это им грозит. В других местах страны ставили под сомнение мудрость вождя и бросали вызов созданному им строю, жертвуя жизнью.

За время учебы будущего генсека вспыхивают восстания заключенных в бывшей вотчине его предшественника - Черненко - Красноярском крае, Джезказгане и на Сахалине, Вожаеле в Коми АССР, Перми, в Норильске, Караганде, на Колыме, под Свердловском, в Воркуте, Тайшете, Карабаше на Урале, Решотах, Шерубай Нуре, на Балхаше. Самым значительным бьшо восстание 1952 года в Кентире. Оно длилось 42 дня и возглавлялось бывшим полковником Советской Армии Кузнецовым.

А в школах по-прежнему изучали „Молодую гвардию” Фадеева, и ее преданные партии герои должны были служить примером для комсомольца Горбачева, Громили на собраниях, мало что понимая в ней, музыку Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мурадели, Мясковского и хоть чуточку отражающие действительность, такие фильмы, как „Большая жизнь”, вместо предлагавшихся взамен вызывавших скуку фильмов-монументов: „Адмирал Ушаков”, „Адмирал Нахимов’’„Падение Берлина”, в финале которого перед прибывающим в поверженную германскую столицу Сталиным, как перед живым богом, преклоняются уже не только советские народы, но и народы всей земли.

Бегали по клубам на трофейные западные кинокартины вроде „Судьбы солдата в Америке”, „Знака Зорро”, „Индийской гробницы”, „Серенады солнечной долины”, ,Девушки моей мечты”, главную роль в которой играла близкая к Гитлеру Марика Рок. Танцевали буги-вуги и фокстрот „Истанбул-Константинополь” на самой модной в Москве танцплощадке в ресторане „Спорт” Увлекались Гленом Миллером иновым видом спорта, который поначалу называли канадским хокке-ем, но который в духе времени переименовали в хоккей с шайбой.

Жизнь продолжалась несмотря на непрекращающиеся новые кампании по разоблачению, они стали частью ее, без них представить ее было невозможно и к ним привыкли. И вдруг возникло нечто новое. 13 января 1953 года газеты опубликовали ошеломляющую новость. Оказывается, в стране в течение долгого времени действовала банда „убийц в белых халатах”. Крупнейшие специалисты, цвет медицины страны, обвинялись в том, что собственноручно умертвили виднейших деятелей партии и государства и составили заговор, чтобы путем неправильных методов лечения умертвить и других. Обвинения были настолько невероятны, что им отказался поверить даже министр госбезопасности Абакумов несмотря на то, что следователи положили перед ним подписанные самими арестованными признания. Но когда об этом доложили Сталину, то диктатор, которого через две недели постигнет роковой удар, приказывает, не считаясь ни с возрастом, ни со здоровьем заключенных, многих из которых он знает лично и среди которых находятся и те, кто лечил его не один десяток лет, бить и пытать до тех пор, пока они не признаются окончательно. Среди них значительное число евреев, и это помогает бывшему тифлисскому бандиту раздуть пламя своей последней кампании — антисемитской.