Чтение онлайн

— Разделите по-отечески.

Иван Гаврилович отвернул крышечку, понюхал и закрыл от удовольствия глаза.

— Что это за нектар?

— Французский мартель. С голубой ленточкой.

— Где же ленточка?

— Стеклянную тару при себе не носим. По соображениям безопасности.

Березовский еще раз нюхнул флягу и причмокнул.

— Это тебе, Сашко, не ректификат, настоенный на бензине.

— Тогда были другие времена, товарищ комбриг, — оправдывался ординарец.

Комбриг разлил коньяк в серебряные рюмочки, которые где-то подобрал Чубчик.

— За будущее! За мир!

Катерина тоже выпила, взглянув на комбрига с вызовом и доверием.

— Каким же оно будет, грядущее? — задал вопрос самому себе и другим Семен Семенович.

Задумались. Жевали черствый ржаной хлеб и твердую, пропахшую старым салом и интендантскими складами колбасу. Думали каждый о своем.

Сквозь овальные, закованные в железо окна в отблесках пожаров видны отдельные фрагменты уличной жизни: проезжают грузовики с боеприпасами, устало шагают резервные подразделения пехоты, подтягивается корпусная артиллерия на могучих и громыхающих тракторах. Неподвижно стоят тридцатьчетверки Полундина. Приняв с ходу бой с гитлеровской бронечастью, рвавшейся к Эльбе, батальон только сейчас прибыл к пункту назначения. Устроив привал, танкисты грелись на солнце, дремали в тени, играли на аккордеонах и губных гармошках.

В пивную не проникал с улицы ни грохот тягачей, ни звук аккордеонов. Все уличные эпизоды выглядели отсюда, будто кадры немого кино.

После рюмки и еды наступила усталость, клонило ко сну. И тут Сашко, словно бы уловив общее настроение, запел не своего бодрого «чубчика», а новую грустную:

Горит свечи огарочек, Гремит недальний бой, Налей, дружок, по чарочке, По нашей фронтовой…

В такие минуты не существовала суровой военной субординации. Старая пивная, которая слышала лишь сальные остроты пьяных бошей, бравурные песенки кайзеровской солдатни, хвастливые выкрики нацистских молодчиков, наверное, впервые в жизни слушала задушевные слова мужественной грусти сурового, в те дни понятного осуждения:

Давно мы дома не были, Сражались на войне. В Германии, в Германии, — В проклятой стороне.

Зазвонил телефон. Платонов, оборвав песню, схватил трубку, откликнулся и шепотом сообщил:

— Будет говорить «Шестой».

— Командарм, — вырвалось у комбрига, хотя присутствующие и так знали условный номер командующего армией.

Офицеры сразу же подтянулись, прогоняя усталость и сонливость. Внимательно слушали, но по отрывистым ответам комбрига трудно было что-нибудь понять. Закончив разговор, Березовский объяснил суть дела так же лаконично, как отвечал «Шестому».

— Приказано к десяти ноль-ноль штурмом овладеть центральной казармой войск СС берлинского гарнизона. В казарме окопались головорезы, прикрывающие выход в район Бранденбургских ворот и рейхстага.

Лирическое настроение испарилось. Все понимали важность и трудность задачи. Быть может, и последней на этой войне.

— Полундина ко мне, — приказал комбриг ординарцу.

Через минуту комбат 1 получал по карте задание: пока другие подразделения будут штурмовать казарму, обойти ее по коридору, проложенному сквозь стены соседних зданий.

— Вот так, — ноготь рассек квартал пополам.

Тут же, по телефону, комбриг отдал приказ саперному взводу запастись толом и идти на операцию вместе с батальоном Полундина.

— Я тоже иду с вами, — сказал Полундину Иван Гаврилович.

По берлинским улицам мчатся тридцатьчетверки Полундина. Впереди с гвардейским знаменем — флагманский танк комбрига. Знамя держит, стоя на броне, старший лейтенант Горошко. Комбриг Березовский из открытого люка башни осматривает пылающие руины.

За танками — бронетранспортеры саперов и штабной виллис с замполитом Терпуговым и переводчицей Прокопчук. Осика устроился на броне Т-34 комбата Полундина. Никольский на бронетранспортере с саперами, Майстренко оставлен на КП для связи с Гринштрассе и тылами.

Передний край утопает в дыму и пыли. Повсюду пылало, тлело, дымилось, выедало глаза, но даже ближайший тыл не сравнишь с передовой. Там хоть как-нибудь можно дышать. Тут горит и дымит все, даже железо и камни.

Кто-то подрывал многоэтажное здание, кто-то подкапывался под другое, чтобы пробраться туда; кто-то гранатой выбивал дверь, а кто-то прыгал в окно. Но в этой безумной феерии взрывов, орудийных выстрелов, залпов «катюш», вое мин и трескотне пулеметов — всюду, всюду, всюду личная инициатива офицеров и бойцов согласовывалась с единым замыслом и планами командования.

Когда в этот спланированный хаос прибыли свежие силы, чтобы занять свое место и выполнить задание, от действующих батальонов Чижова, Бакулина, Осадчего мало что осталось.

Петр Бакулин свирепствовал:

— Гады! Воевать по-человечески не умеют. Залезли в щели и швыряют фаустами. Разве это война?

Он почернел с ног до головы: сапоги, комбинезон, бинты на руках, лицо, шлем — все в копоти, в саже, в пыли. Бакулин сердился, но и радовался одновременно: пришла подмога.

Уже давно рассвело, хотя смену ночи и дня в этом мраке трудно было определить. До окончания срока, отведенного на выполнение задачи, осталось около трех часов. Эсэсовцы превратили свою центральную казарму в настоящую крепость. Все подступы к ней простреливались из огневых точек, расположенных в подвалах, на балконах, в дверях и окнах, на чердаке и на крыше. С обоих боков плотно прижались жилые кварталы, узкие улицы между ними и казармой забаррикадированы и заминированы. Взять казарму можно только обходным маневром, как и предусмотрел комбриг. Он повторил Полундину свое прежнее приказание:

— Пробить коридор через здание.

— Невозможно, товарищ комбриг, — возразил Полундин, — через дома невозможно.

— Почему? — спросил Березовский.

— Посмотрите.

Иван Гаврилович взглянул на здание и все понял: в окнах мелькали тени перепуганных людей.

— Кто эти люди? Откуда они здесь?

Осика уже собрал информацию.

— Это жильцы, товарищ комбриг. Им запрещено выселяться отсюда.

— Кто запретил?

— Комендант казармы.

— Живой заслон?

— Да.

— Сволочи! — ругался Бакулин.

За короткий миг нужно переосмыслить обстановку, окончательно решить, что делать. Взрывать дома с женщинами и детьми? Нет, отпадает. Эвакуировать мирное население… Куда? Под огонь эсэсовских пулеметов? Те не помилуют, будут стрелять. Да и времени нет. Посоветовавшись с Терпуговым, Никольским и комбатами, комбриг решился на единственно возможное: при помощи бога войны таранить казарму в лоб.

Командир артиллерии Журба за эти дни казался совсем миниатюрным, будто высох, стал ниже ростом. Однако энергии в нем не уменьшилось. Задачу понял: бить прямой наводкой главным образом болванками. Сделать пролом. Завершат дело танкисты и автоматчики.

Внешне ничто не изменилось. Ни грохот не усилился, ни дыму и копоти не стало больше. Артподготовка, штурм, прорыв, бой… К этому привыкли, это была работа. Тяжелая, кровавая работа. Прошло два, три, четыре часа. В полдень начало затихать. На месте казармы возвышался гигантский обгоревший скелет. Ни один эсэсовец не сдался.

С нашей стороны в бою пали:

девять танкистов;

тридцать автоматчиков;

гвардии старший лейтенант Горошко;

гвардии майор Бакулин.

Петр Бакулин не особенно надеялся, что в этой войне он выживет. Предчувствие, фатализм, малодушие? Нет, все что угодно, только не последнее! Скорее всего — простой расчет: со смертью невозможно играть без конца.