Чтение онлайн

— Эй, Гордана!

Белокурая мужеподобная женщина отделилась от толпы и подошла к мужу; он шепнул ей что-то и, садясь в лодку, крикнул:

— Присмотри-ка, Вуко, чтобы собрали малость дровишек на ночь для костра, и завтра на заре будьте готовы!

— А что? Разве ты не вернешься? — спросил его шурин.

— Нет, только утром. Хочу съездить с ними в Будву, посмотреть, что за люди с нами поедут… Да и вообще не мешает побывать там.

Вуко по возрасту был самым старшим после Милоша, хотя ему и не исполнилось тридцати.

— Ну, пошли, уже смеркается! — крикнул он и двинулся впереди толпы, впервые выступив в роли помощника хорват-баши.

Мулов привязали покрепче, подле них и поклажи расположились Гордана со старухами, а молодежь разбрелась по берегу.

Как только зашло солнце, с гор поднялся ветер, а навстречу ему, пенясь у берега, забились волны.

Из темноты донесся жалобный гудок, и пароход зашлепал на север.

Муэдзины с минаретов Бары призывали правоверных к вечерней молитве, по безлюдным просторам разносилось имя аллаха. Мало-помалу сходилась молодежь, кто с охапкой сухих маслиновых веток, кто с вязанкой виноградной лозы или можжевельника, складывая все это в одну кучу. Когда совсем стемнело и широкий залив стал бескрайним, а окружающие залив болота заволокло туманом, посреди выгона высоко заполыхал большой костер, освещая изможденные лица переселенцев.

Жители пристани тщательно заперлись в своих домах.

— А все ли здесь? — спросил Вуко, отрезая хлеба матери и сестре.

— Кажись, все! — отозвался, жуя, сидящий рядом товарищ.

— Кажись, и не все! — отозвался с другой стороны костра долговязый парень, поднялся и подошел, почесывая затылок, к Вуко.

— Сейчас вижу, нет нашего парнишки, племянника моего, знаешь, Даицей его зовут.

— Так покличь же его! — сказала Гордана. — Чего доброго, увязнет в болоте!.. Вы вместе ходили за дровами?

— Да, но мы потом разошлись…

— Покричи его, покричи! — разом заговорили все. Отойдя в сторону, он стал звать:

— Э-гей! Даица-а-а!

Перестав жевать, люди прислушивались к протяжному эху, разнесшемуся по пустынным и мрачным скалам и повторившему последние два слога и-ца-а! и-ца-а-а!

Юноша отошел подальше и крикнул громче. Эхо и только эхо. В третий раз голос его дрожал. В четвертый вслед за зовом раздался выстрел. Все вскочили. И прежде чем замолкло эхо, со стороны Бара грянуло два выстрела, а за ними слабый голос.

— Это он, — сказал Вуко. — Бог знает куда забрел!.. Ну, а сейчас, соколики, раз уж вы на ногах, поглядите, как там наши мулы!

После того как все снова собрались, прошло еще тревожных полчаса, пока не послышались поблизости два голоса, а вскоре и шаги.

— Что случилось, Даица? — спросил Вуко и тотчас добавил: — А кто это с тобой?

— Это цуцанин один!.. Добрый вечер!

— Доброго вам здоровья обоим! Потеснитесь немного, дайте им места! Ну! Садитесь! Итак, что же с тобой случилось? — переспросил Вуко, разглядывая, как и все прочие, пришельца — безусого парня, с огромней головой и крупными зубами, который, едва усевшись, накинул на голову капюшон и принялся скручивать цигарку. Даица начал:

— Истинная правда, пошел я в сторону оливковой рощи и нагнал одного турка, который шел с пристани в Бар. Спрашивает он, кто я и откуда. Я все как есть ему рассказал. Услыхал он, куда мы едем, и говорит: «Живет тут у нас один ваш земляк, он ездил в Коринф!» — «Да ну? Где же он? Скажи, ради бога!» — «Вон там, говорит, служит у Али-бега». — «А где дом этого Али-бега?» — «Да подле крепости. Мне по дороге, если хочешь, могу показать!» — говорит турок. Что делать? Думаю, поздно, но опять же так и подмывает поглядеть на человека и привести его сюда, знаю, что всем интересно…

— Интересно, ей-богу! — зашумели вокруг.

— И я во всю прыть побежал по указке турка к дому Али-бега. Постучал раз-другой в ворота, вышел вот этот самый молодец. «Что тебе?» — спрашивает. Сказал я, кого ищу и зачем. «Я и есть, говорит, тот самый, кого ты ищешь!» — «Здравствуй, брат, а ты откуда?» — спрашиваю. «Из Цуце», — говорит. Стал я просить его прийти к нам и рассказать про Коринф, потому что никто из нас, кроме Милоша, в люди не ходил. Он малость подумал и говорит: «Да я бы не прочь, не знаю только, отпустит ли бег. Погоди! Пойду спрошусь». И ушел в дом. Не успел я и оглянуться, как он выходит уже вместе с бегом. Попросил я бега, бег сразу согласился: «Пусть идет! Конечно, пусть идет!» И мы тронулись в путь, к тому же и сумерки уже спускались. Начал было Лакич — звать его Лакичем — рассказывать, но, услыхав ваши выстрелы, мы побежали к вам…

— Ей-богу, мчались через поле, словно кто за нами гнался! — подтвердил Лакич.

Все взгляды обратились на него.

— А ты ужинал, брат Лакич? — спросил Вуко.

— Да, ей-право, еще засветло. Мы рано ужинаем.

— А то хлеб у нас найдется; ну, раз ужинал, так… выпей! — и протянул ему флягу.

Цуцанин, само собой, поначалу отказывался, потом приложился.

— А сейчас, брат Лакич, начинай!.. Так ты был в Коринфе, говоришь? Подбросьте-ка веток в костер, эко задувает!

Ветер крепчал, море ревело.

— Расскажу, как бог свят, все по порядку расскажу! — начал Лакич, укутываясь в свою струку. — Было у меня два старших брата. Отец погиб в Риекской нахии, когда Омер-паша во второй раз затеял войну {21} , а мать померла от холеры… {22} Подумайте только: холера погубила в селе более восьми десятков человек, по соседству с нами уцелело лишь два дома; холера унесла мать, дядю, двух его детей, а с нами хоть бы что…

— Божья воля, сынок! — сказала какая-то старуха.

— Да, чего уж там! Теперь-то я отлично понимаю, почему в ту пору смерть нас обошла: нас ждали худшие страдания! Остались мы, как говорится, точно три отрубленные веточки. Ей-богу, до сих пор диву даюсь, вспоминая, как жили мы три года, пока Йокаш не вошел в силу! С той поры хлеб в доме не переводился, и если кто из вас и не был в наших краях, то, верно, слыхал, что, у кого в Цуцах хлеб не переводится, тот вполне счастлив. И еще скажу: стыдно хвалиться, но что есть, то есть. Жили мы в любви и согласии, как редко живут братья! И опять же скажу: стыдно хвалиться, но любой подтвердит, что пригожее парня, чем Йокаш, не было во всем нашем батальоне. Видите, каков я, а он был выше на целую голову! Вот мы с Лукой и пустились его уговаривать жениться и женили, ей-богу, на красивой девушке, из хорошей семьи, из Залаза. И с тех пор в нашем доме всегда звучала песня! Боже, до чего же мы веселились, точно перед бедой! Так продолжалось… погоди…

Порыв ветра, взметая пепел, всколыхнул пламя. Все отклонились и снова придвинулись к огню.

— Так продолжалось с масленой до пасхи… значит, восемь… и от нее до святого Георгия еще две… и еще восемь. Значит, немногим больше или меньше четырех месяцев, как вдруг пришла весть: война!.. {23}

В это мгновение ветер засвистел со страшной силой, волны бешено забились, унося в море песок и гальку.

— Ну и достанется же нам завтра, ишь разбушевалось! — промолвила Гордана.