Чтение онлайн

— Вот, атаман Матвей, собрали всех, кто в Лбищенском городище проживал в данное время. Весьма напуганы появлением воеводы, так что даже рыбу ловят поутру, туманом накрывшись. И на Русь идти к своим домам боятся, и за Волгу не отваживаются, как бы ногайцы в неволю не уволокли.

Впереди толпы ватажников стоял крупный мужик с пищалью. Он снял с облысевшей головы просторную, с левой стороны подпаленную у костра суконную шапку, поклонился степенно головой, словно сдерживая себя, и, немного шепелявя, сказал:

— Принимай, атаман, и нас в свое вольной воинство. Видит бог, теперь и в здешних, прежде свободных краях, не будет житья беглому мужику. Подаваться нам некуда, кроме как дальше от Москвы.

Матвей ответил на поклон, участливо глядя на щербатого мужика, лицо которого было изрыто странными жуткими на вид ранами. Но судя по осанке, спокойному взгляду и манере уверенно держать себя перед незнакомыми ратными людьми, Матвей почему-то сразу догадался, что перед ним не простой пахарь и даже не бывший некогда стрельцом, а человек более знатного рода-племени, привыкший повелевать и непременно знающий ратную науку. Но лицо изуродовано не сабельными шрамами, а словно незнакомец в жуткой схватке выдирался из-под медведя, который драл его когтями нещадно… Матвей невольно передернул плечами, подумал: «Черти что ли пахали на его лице, да забыли забороновать! Надо же так искалечить бедолагу, но кто?»

Спросил негромко:

— Как зовут тебя, вожак?

Главарь беглых кашлянул в тяжелый кулак, ответил, малость задержав слова, словно что-то вспоминая из далекого прошлого:

— Случилось так, что родитель при крещении нарек меня Романом, а люди добрые в миру прозвали Митрохой Клыком.

— Странное прозвище. Неужто из-за того, что… — и не договорил, опасаясь словом обидеть человека, с которым, быть может, в скором времени придется сражаться бок о бок с набеглыми степняками.

— Да, атаман. Из-за того, что собаки оставили следы клыков на моем лице.

— О, господи, — выдохнула за спиной Матвея Марфа.

Митроха поднял на девицу взгляд строгих серо-голубых глаз, будто удивляясь, а что здесь делает среди казаков женщина. Ничего не произнес, перевел взгляд на атамана.

— Где же беда с тобой приключилась? — поинтересовался было Матвей, но потом сам себя остановил, решил, что, быть может, Митрохе не совсем желательно говорить о своем прошлом в таком многолюдстве. — Ну, об этом после. Ортюха, разведи новых друзей по котлам. Надобно накормить всех, а потом будем думать, что и как делать. Идем, Митроха, к моему котлу, а то у Марфуши каша стынет на утреннем ветру.

Когда Марфа и Зульфия собрали миски и ушли к реке мыть их, Митроха Клык сам заговорил о своем прошлом. Они так и остались сидеть на поваленном стволе дерева у костра, поглядывая то на дотлевающие угли, то на волжскую воду, которая наконец-то освободилась от тумана, и далеко вверх по течению стали видны отроги крутого берега, где строилась новая крепость.

— Тому минуло пятнадцать лет альбо чуток больше в месяцах. Родом я из бывших земских, как нас величали, ярославских князей, довожусь внуком князю Василию Семеновичу, прозвищем Губка. В ту памятную страшную зиму, когда бесноватый царь Иван Васильевич учинил со своими опричниками погромный поход из Москвы на Тверь, Великий Новгород и на Псков, мы в своей вотчине, в селе близ Медыни проживали в княжеской усадьбе, не ведая, что страшная беда вздымается огромным пожарищем и за нашей спиной, потому как никто из нас не находился в какой-нибудь опале от царя и не был даже в его тайных врагах… Близ полуночи рокового дня на окраине села послышались крики, собачий лай и пальба из пищалей. Родитель мой, князь Григорий, по болезни не съехал в войско, стоявшее тогда на ливонском рубеже, призвал меня к себе в горницу и повелел узнать, что за причина пальбы.

— Неужто и в наши края литва пробилась? — заволновался родитель, крикнул слугу Антипку и приказал одеть его в бронь. — Роман, иди и узнай, что случилось? Да слуг вооружи ради отражения разбойников.

Я едва успел надеть сапоги и кафтан, как на подворье усадьбы въехали десятка два людей в черном, с метлами и песьими головами. «Батюшка, это государевы опричники!» — успел закричать я, а наехавшие люди большим топором уже рубили входную дверь, ворвались в дом. Заголосила было прислуга, да тут же и затихла. В окна полыхнуло зарево горевших дворовых построек. Не успев надеть ратное снаряжение, с саблей и пистолем кинулся к лестнице — по ней уже поднималось несколько человек, размахивая окровавленными саблями — побили слуг на первом этаже дома. Первого из опричников я удачно сбил пулей, с другим рубился на саблях недолго и снес полголовы, еще двоих крепко покалечил, с кем-то схватился в кулаки, и мы оба покатились по лестнице вниз, пытаясь добраться пальцами до горла. Наверху закричала матушка, потом две сестрицы. Что-то зло выкрикивая, звенел саблей родитель, а я, придушив своего противника, выбил плечом окно и вывалился в снег на подворье. Едва вскочил на ноги, как в спину мне ударил копьем всадник, который прискакал из села с другими опричниками. Удар пришелся под правую лопатку, я упал в рыхлый снег, думая, что убит до смерти, и потерял сознание. Сколько так пролежал, не знаю, может, только до рассвета, может, ночь и день да еще ночь, только очнулся от дикой боли в лице. Вскинулся на правый бок, а у моей головы, отпрыгнув, щеря клыки, замер зверь. Толком не различил я тогда, волк ли это был, или одичавшая собака, из сапога вынул кинжал и поднялся на колени. Стою, а тело все будто и не мое, будто из бесчувственного дерева вырублено, и только лицо саднит и кровь по нему горячая течет. Не знаю, сколько времени я так смог бы простоять перед зверем, но помню, что происходило это не на подворье усадьбы, а на проселочной дороге в лесу, куда меня кто-то приволок на веревке за ногу. Думаю, что опричники глумились. Здесь меня и нашли крестьяне, которые были несколько дней на порубке лесного сухостоя для дров, тем и спаслись от побития, — Митроха горестно выдохнул всей грудью и с болью в голосе досказал печальную историю:

— Крестьяне перевязали раны, я хотел было вернуться на подворье, да они оповестили меня, что хоронить там некого, мои родичи сгорели вместе с усадьбой, слуг побили, даже скот не пощадили: что с собой взяли на прокорм, а остальной просто порезали и собакам голодным бросили. Ушел я со своими крестьянами в лес, от опричников подальше, и лет пять, где мог, мстил нелюдям, самих убивал, усадьбы, которыми их за лютость одаривал царь Иван, изымая у родовитых князей, жег, а когда царь разогнал и многих поубивал опричников, ушел я на Дон, а два года назад перешел с ватажниками на вольную Волгу.

— Да-а, была Волга вольная, но и на нее бояре удумали узду крепкую надеть! — отозвался Матвей, пораженный услышанной исповедью бывшего князя. — Но, Митроха, ты оговорился, что родитель нарек тебя Романом. Зачем сменил княжеское имя на мужицкое?

Митроха Клык скорбно улыбнулся, отчего шрамы на лице слегка растянулись от носа в стороны.

— Умер князь Роман, нет его более на белом свете, а тем паче для тайного сыска за многое побитие верных царевых слуг. Есть вожак Митроха, гонимый царскими псами, аки лесной волк.

— Довелось слышать мне в Москве от князей Шуйских, что царь Иван Васильевич в свое время перед смертью возвернул иным князьям прежде отнятые имения. А иные имения даже убитых князей вернул их детям. Так было с удельными князьями отравленного Владимира Андреевича Старицкого. Младшие сын и дочь князя Владимира остались живы и получили от царя отцовский удел и княжеское звание. И князю Ивану Андреевичу Шуйскому, сыну убитого князя Андрея Михайловича, вернул посмертное поместье и в службу к себе взял.

Митроха покачал головой, выказывая этим свое сомнение, сдвинул суконную шапку с облысевшего лба к затылку.

— Я и поныне не простил царю Ивану мученической смерти родителей моих и сестриц, не говоря уже об изуродованном лице и выбитых в той драке зубах! И царь накрепко вписал меня в поминальный список за то, что я побил более двух десятков его псов-опричников, всякий раз оставляя свою именную пометку, чтобы знал он, кого искать в темном лесу!

— Смел ты душой, князь Роман, смел, дивлюсь на тебя. Но ныне у нас другой царь, смиренный и богобоязненный, — напомнил Матвей, все еще словно не веря, что среди его казаков объявились не только тверские стрельцы с Томилкой Адамовым, но и бывший ярославский родом князь Роман.

— Царь-то богобоязненный, да правитель из старых опричников, который с родом Малюты Скуратова повенчан! Женат на его дочери! Худородный, он еще покажет волчьи зубы, когда придет его час одолеть родовитых князей!

Матвей Мещеряк невольно вздрогнул от пророческих слов. Вспомнилась недавняя Москва и все, что там произошло в мае месяце, в том числе и чьи-то слова, что им, купцам, погибель, да и князьям Шуйским от руки Бориса Годунова смерть неминучая! Прогнав эти невольные горестные воспоминания, спросил о другом: