Чтение онлайн

Еще полгода назад Василий писал своей тете, Анне Аллилуевой, к которой Мариша и обратилась, приехав в Москву: «Что касается фамилии, то я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! Сталиным родился, Сталиным и подохну!» И добавлял: «К тому же это бессмысленно, ибо мои соседи по дому, летчики, служившие ранее у меня, — узнали меня, и вся Казань знает, кто я такой… Настроение паршивое, здоровье того хуже, но постараюсь это пережить, хотя надоело и осточертело влачить такое существование…» (Самоделова С. Культ без личности. // Московский комсомолец, 21 марта 2003 г.).

Это и стало роковой ошибкой Василия. Он раскрыл свои карты. О визите Мариши к Аллилуевой тут же становится известно «там, где надо», на стол А. Шелепина ложится записка в ЦК партии с просьбой о работе под старой фамилией. Высокие чины из КГБ понимают, что Василий Иосифович не успокоился, и исправить его может только могила. Поэтому очень быстро вспоминают о Нузберг и отсылают в Казань с очередным заданием «вылечить» Василия.

Стояли морозные январские дни. Мариша не нашла в столице ответа на мучившие ее вопросы и вернулась. И не знала она, что наперегонки с ней в столицу Татарстана спешит «влюбленная» соперница…

«…Я вернулась в Казань ни с чем, — вспоминает Мария Николаевна. — Василий был болен, лежал в постели. Поздно ночью раздался звонок. Женский голос сказал: „Лялечка! (Так звали меня только очень близкие люди.) Я тебя поздравляю!“ — „С чем?“ — спросила я. „Ну, ты ведь замуж вышла!“ — „Кто это говорит?“ — „Свои“, — ответила женщина. „Кто свои?“ — „Завтра узнаешь!“ — сказала она и повесила трубку…».

А на следующий день, вечером, без разрешения в дом вошла какая—то женщина. «Я открыла, — вспоминает Мария Николаевна, — незнакомая женщина влетела прямо в комнату, где лежал Василий. Он приподнялся: „Зачем ты пришла?“ Но женщина заявила мне: „Оставьте нас вдвоем“. Василий тут же крикнул: „Мариша, сядь и не уходи!“

«Ты очень болен, может, я смогу тебе помочь?» — ворковала женщина. Я решила, что это, видимо, его давняя знакомая, и ушла на кухню. Они говорили долго. Потом услышала голос Васи: «Уходи!» — «Нет, я никуда не уйду».

И тут она заявила мне: «Если вам не трудно, уйдите домой сегодня». Я обомлела от ее наглости, прошу Васю: «Васико, объясни, я ничего не пойму!» «Потом, потом…» — страдальчески сказал он. Разозленная, в смятении, в ревности, я оделась и ушла». (Майя Валеева, «Эхо» — независимая газета, 1992. Израиль.)

Утром Марию Николаевну вызвали в… районное отделение внутренних дел. Обвинили в том, будто она учинила скандал в квартире, где живет без прописки. Тонко намекнули: «Мы о вас знаем все». (Бросается в глаза скудость лексикона в казанском КГБ. Воспоминания разных, незнакомых друг с другом людей поражают лаконичностью зазубренных фраз.)

«Несколько дней я не появлялась у Василия, — продолжает свой рассказ Мария Николаевна. — Меня терзали самые дурные предчувствия, ничего не могла понять. Через некоторое время Вася позвонил мне на работу и попросил прийти. Сказал, что раньше позвонить не мог, три дня был без сознания. Когда приехала к нему, он по—прежнему лежал в постели, очень худой, бледный, обросший. На его правой ноге была огромная язва.

Я просила его объяснить, что происходит, кто та женщина, но он ничего не ответил. Сказал только, что был без сознания, около него находились врачи… После его смерти я узнала от Анны Сергеевны (Аллилуевой. — Авт.), что когда после заключения в Лефортово он лежал в больнице, к нему приставили няньку — Марию Игнатьевну Нузберг. Привезли ее из Омска, с двумя детьми, дали в Москве квартиру, а муж ее оставался в Сибири. Это и была та самая Нузберг.

Пока мы разговаривали, из поликлиники пришла врач Барышева с медсестрой, сделали Василию укол. Он сказал, что ему колют снотворное. Меня это насторожило. Я потихоньку взяла использованную ампулу, завернула ее, но это заметила медсестра. Резко подскочила ко мне: «Уколетесь!» Выхватила и раздавила прямо на ковре» (Майя Валеева, «Эхо» — независимая газета, 1992. Израиль.)

Как же в это время ведет себя Нузберг, срочно приехавшая опекать Василия? Не успев появиться в Казани, с ее стороны в адрес Василия Сталина посыпались угрозы ухода, если ее жизнь и жизнь ее детей не будет должным образом устроена. Очень не похоже на поведение влюбленной женщины, не правда ли? Это скорее мелкий шантаж, с целью усиления контроля над своим подопечным. Вот тогда—то, понимая, что его план висит на волоске, Василий капитулировал и дал окончательное согласие на смену фамилии. Свадьба с Нузберг была его единственным шансом легализовать свое положение в обществе, получить паспорт, прописку, работу, а жертв—то — еще один штамп в паспорте. Предыдущий план начинал действовать.

9 января 1962 года Ленинский райотдел милиции города Казани выдал паспорт на фамилию Джугашвили. Через два дня был зарегистрирован брак между Джугашвили Василием Иосифовичем и Шевергиной (это девичья фамилия Нузберг) Марией Игнатьевной. Также Василий удочерил ее дочерей — Людмилу и Татьяну. Мария Шевергина—Нузберг стала, по сути, четвертой женой Василия Сталина. С первой своей супругой — студенткой полиграфического института Галиной Бурдонской — Василий познакомился на катке. На свадьбе невеста была в красном платье, кто—то заметил тогда: не к добру. Нажив в браке двух детей, сына Сашу и дочь Надю, супруги расстались. Вторую жену Василий выбрал из «своего круга». На этот раз нареченной сына «кормчего нации» стала маршальская дочь Екатерина Тимошенко, которая родила ему сына Васю и дочь Свету. По воспоминаниям очевидцев, редкий день в их семье обходился без скандала. Следующей избранницей Василия Сталина стала 19–кратная чемпионка и рекордсменка Союза по плаванию Капитолина Васильева. Их брак не был зарегистрирован, так как по паспорту Василий еще оставался мужем… Галины Бурдонской (со второй женой он был зарегистрирован вопреки закону: запись была лишь в книге регистрации, а штамп в паспорте оставался старым, то есть фактически Василий был двоеженцем). Василий был хорошим хозяином и отцом. Случалось (ну, нормальный же он мужик, в конце—то концов) и выпивал с друзьями летчиками или спортсменами. Вдобавок ко всему Василий ревновал Капу к спорту. Когда его гражданской жене должны были выдать удостоверение заслуженного мастера спорта, он позвонил председателю спорткомитета и приказал не присуждать Капитолине этого звания. Дома вынес приговор: «Покончено со спортом!» Это, кстати, опровергает мнение журналистов о том, что Олимпийский бассейн в Москве строился как подарок Капитолине Васильевой.

Но вернемся к зиме 1962 года. Заглянув в те далекие дни, мы увидим странную картину: Мариша застает Василия Сталина больным, в окружении врачей, хотя покидала его, когда он был относительно здоровым человеком. Ее описание вызывает мороз по коже. Ему колют какие—то препараты, о назначении которых (помните раздавленную медсестрой ампулу?) никто не должен знать. Ход лечения, а также само заболевание, как, впрочем, и причины его возникновения скрывают не только от Мариши, но вообще от всех родственников.

Вполне естественно, пациент долго не протянул, но незадолго до смерти нашел возможность увидеться с Маришей в последний раз. В марте 1962 года, после звонка врача Барышевой, Мариша вновь приехала к Василию. Их разговор состоялся в присутствии все той же незнакомки.

— Почему ты не позвонил?

— Я не мог. Меня не было.

— Как?

— Меня увозили.

— Куда увозили?

— Не имеет значения…

Когда на минуту Василий и Мариша остались одни, он сказал шепотом:

— Имей в виду, тебе могут наговорить очень многое. Ничему не верь…

Было еще два звонка Василия — Марише и ее матери. «Не проклинайте меня…» — просил он. Потом говорил, что ему плохо и что его опять куда—то увозили.

А 19 марта Василия Сталина не стало… (Майя Валеева, «Эхо» — независимая газета, 1992. Израиль.)

Поведение врачей более чем странно, так что давайте разберемся в истинных причинах болезни и смерти Василия Иосифовича Сталина. Сразу хочу обратить внимание на такой немаловажный аспект: после получения паспорта и оформления брака все, кто видит Василия, описывают его как крайне больного человека, находящегося то в реанимации, то без сознания! Иногда кажется, что кто—то разгадал его замыслы и приложил максимум усилий, чтобы им не суждено было сбыться.