Чтение онлайн

Удача пришла неожиданно. В первом же шурфе промытые пески дали несколько крупинок весомого золота. Он брал породу лоток за лотком и не мог остановиться, пока на обрывке газеты не выросла кучка желтых зерен, похожая на щепотку махорки.

Бориска понял: он натолкнулся на россыпь. На следующий день золото пошло еще богаче. Сердце застучало до боли в ушах. Золотинки расплывались в глазах. Не зная, как выразить свои чувства, он засмеялся и что было силы закричал:

— Вот оно! Моя!.. Вся моя!..

Бурундук, напуганный криком, шарахнулся на дерево и сердито засвистел. На реке с беспокойным курлыканьем поднялся косяк лебедей.

«Моя-я!.. Моя-я!..» — жалобно перекликались они, улетая вниз по долине. Все бежало от его голоса. Первая радость породила первую боль тоски. Для выражения чувства не хватало места в одном сердце. Один? — призадумался он впервые.

Столько лет жил смутными надеждами, и вдруг вот так сразу. Но счастье ли это? Несколько раз в день он подходил к шурфу и подолгу глядел на слезящиеся коричневые оплывы на стенках. Что таилось там дальше, в глубине? Он, пожалуй, и не думал об этом. Было приятно просто так стоять и видеть, как стекающие капли воды затягивают ледяной бахромой путь к сокровищам и скоро совсем скроют их от постороннего взгляда.

Бориска впервые за последние двадцать лет запел. Песня отвлекала от дум, помогая справляться с огромной работой. Он пел, когда валил толстые лиственницы, таская бревна. Под песню он покрывал дерном крышу. Песня стала его единственным другом. Это было у Бориски самое счастливое время. Летели дни и ночи. Вот уже выросла избушка, пристройка для кладовой. Стояла западня на лосей. Росли кучки вынутых песков из шурфов.

Как-то, выбрасывая щебенку наверх, он заметил желтую плитку на лопате. Самородок? — мелькнула мысль. Бориска ошалело выскочил из шурфа, огляделся. Никого. С горки набросанной земли скатывались отдельные земляные комочки.

Вот и желтая шершавая плитка. Но вид большого самородка не вызвал привычной радости. Стало ему как-то не по себе.

Вечером он сделал в избушке крепкий запор и долго размышлял, где надежней устроить тайник. Жизнь приобретала ценность, но в душу закрадывался страх. Со стороны, наверное, было странно видеть, как он крался опасливо вечерами к своему жилью с мешком на спине.

С тех пор как в новом шурфе попалось несколько самородков, работал он исступленно. Днем выбрасывал оттаявшие пески, закладывал новые пожоги, а когда темнело, приносил мешки с породой в зимовье и ночи напролет мыл. На этот раз он тоже согрел воды и взялся за лоток. Так он проработал до рассвета. Вдруг за стеной послышался шорох. Бориску сковал ужас. Он долго стоял не шевелясь, но потом решил посмотреть в оконце и нечаянно задел шесток. Посыпались рукавицы, мешочки. Татарин дико схватился за топор и натолкнулся лицом на раскаленную трубу. Боль вернула сознание.

— Чего испугался, дурной башка, — успокаивал он себя.

Но чувство щемящей настороженности не давало покоя. Казалось, кто-то таится под нарами, за стенами, в лесу. Когда день смутно проник в окно, старатель отважился выйти за дверь. Его глаза привычно пробежали по тропинке, по ключу, по сопке. На сопке стоял человек.

Бориска отупело глядел на сопку, пока человек не превратился в гиганта и не расплылся. Татарин протер глаза, человека на сопке не было.

В этот день Бориска впервые не работал в шурфах, а сделал новый тайник и перепрятал мешочки.

Вечером он поднялся на сопку. За кустом стланика снег был вытоптан, а в распадок убегала старая, накатанная лыжня.

Так вот оно что! За ним кто-то постоянно следит.

Бориска совсем лишился покоя. Теперь привычный шорох белки, свист крыльев куропаток, треск сучка — все заставляло его шарахаться.

…Устало брел Гермоген по накатанной лыжне. Мороз высушил снег, и он рассыпался под лыжами, точно песок. Неспокойно было на душе старика. С самой осени он следил за зимовьем чужого человека и каждый раз уходил незамеченным, а вот сегодня они увидели друг друга.

Как только Гермоген это понял, он затаился в кустах и день ждал, как будет вести себя человек. Вечером он увидел, как настороженно Бориска поднимался на сопку. Лицо его было страшным, в руках поблескивал топор.

Непонятное творилось в тайге. Макар нашел замерзающего человека в мертвом распадке. Зачем он забрел туда, где не проходит тропа? Там ветер леденит все живое. Громов говорил, что завел его туда Дух Леса и наказал.

У своей юрты старик увидел нарты Слепцова. В юрте было жарко. Миколка и Маша свежевали зайца. Гермоген поздоровался со стариком и взглянул на девушку.

— Выросла, пожалуй. А глаза, как у молодой важенки, — пошутил он и спросил Слепцова: — Куда собрался?

— Девку в Таскан везу. Может, и верно оленевод возьмет себе в жены сироту? — Слепцов взял уголек из очага и долго раскуривал трубку. — У Громова есть все.

— Нет только моих слез! — гневно вставила Маша.

Гермоген наполнил чайник и стукнул по ведру. Миколка побежал за водой. Послышался собачий лай. К юрте подкатила упряжка. Человек в тулупе ввалился в дверь.

— Принимай гостей, милейший. А ну, Пак, доставай угощение доброму хозяину! — Гость снял тулуп. Это был ольский купец Попов.

— Это мой кладовщик с Буянды. Славный малый, — представил корейца купец, выкладывая на стол закуски, флягу.

— Садись, догор, хозяйничай. Погреемся и друзьями будем.

А над тайгой разгоралась полярная ночь. По небу метались светящиеся сполохи. Снег вспыхивал, искрился и гас…

Бориска сидел на нарах с мешочком в руках. Он только что закончил мыть, и у него не было силы ни зажечь плошку, ни спрятать золото.

Но что это? Собачий визг, скрип нарт, и дверь загрохотала от ударов. Не помня себя, татарин вскочил, заметался по зимовью и, сунув мешочек под оленью шкуру на лежанке, вскинул топор и отбросил крючок.

— Да ты что? Никак ошалел? Брось! — отпрянул от двери Попов.

Бориска опустил руки.

— Да разве можно кидаться на первого встречного? — проворчал купец, но все же вперед пропустил корейца.

Бориска стоял взъерошенный, грязный.

— Ты совсем опустился. От одного вида оробеть можно, а тут еще топор. Разве так встречают добрых людей? Подбросил бы дровишек. Видишь, продрогли до костей, — ласково говорил Попов, с опаской поглядывая на свирепое, обросшее седыми клочьями лицо татарина.

Миролюбивый тон успокоил Бориску. Пока гости раздевались, он подложил дрова, засветил плошку.

— Эге-е?! Да ты не напрасно, милейший, проводил тут время? — Глаза Попова резво бегали по зимовью. — Уж не в этом ли корыте промываешь? Научил бы?

Бориска вздрогнул.

— Ну зачем же делать такие ужасные глаза? — Попов вытер руки и захлопотал над мешками. — Садись, бедолага. Отощал как. — Он ласково толкнул татарина в бок.

— Волоки, Пак, все, что есть. Мясо давай, чеснок, колбасы.