Чтение онлайн

Двадцать три полковника привели свои полки к Збаражу и почти половину из них с первыми проблесками солнечных лучей бросил Хмельницкий на штурм валов польского лагеря в месте их соединения с прудом. Как он и предполагал, поляки не стали дооборудовать здесь старые валы и не успели возвести новые. Гетман правильно рассчитал, что это самое уязвимое место в польском лагере, но он не мог знать, что обороной здесь командует один из самых старых и опытных командиров — полковник Рожажовский. Чуткий и осторожный, как лисица, Рожажовский не стал дожидаться пока казаки полезут на валы, а сразу двинул против них панцирную хоругвь, в то время, как его пехота открыла по наступающим плотный огонь с вершины вала. Против натиска «крылатых гусар» казацкая пехота, у которой при себе не было даже пик, не могла устоять и обратилась в повальное бегство, но сзади ее подпирали новые толпы казаков. Поняв, что замысел его не удался и, видя, что валы с ходу взять не удалось, гетман, спасая свою пехоту, бросил на ее выручку конницу, двинув одновременно в наступление по всему фронту остальные полки. Поддерживая казаков, Ислам — Гирей подал сигнал к атаке татарам. В воздух взвились тучи стрел, выпущенных из коротких, но обладающих огромной убойной силой, татарских луков, и казаки ринулись на штурм польских позиций. Особенно тяжело опять пришлось Фирлею, который со своими хоругвями являлся как бы краеугольным камнем всей польской обороны. Натиск казаков на участок валов, где он оборонялся, был столь ужасен, что своими трупами они опять, как и накануне заполнили ров почти до самого верха. Несмотря на то, что поляки мужественно оборонялись, казаки и татары продолжали упорно лезть на валы, устилая их своими бездыханными телами. Не лучше пришлось и Лянцкоронскому с Остророгом, которые с трудом сдерживали атакующих на своих участках обороны. Казакам корсунского, могилевского и гадячского полков мощным натиском удалось вбить клин между ними и прорваться во второй эшелон обороны, прижав хоругви Яна Собесского к самой кромке пруда.

… Все эти дни Серко участия в сражении не принимал. Его полк гетман держал в резерве, намереваясь использовать лишь в самом крайнем случае и, как казалось Ивану, сейчас это время настало. Вся панорама боя открылась перед ним, как на ладони, и, обладая рысьим зрением, он со своего места мог наблюдать удар могилевского полка, врезавшегося в стык хоругвей Лянцкоронского и Остророга. Впереди на могучем буланом в яблоках жеребце, словно бог войны и ангел мести, летел неукротимый Иван Богун, раздавая направо и налево удары саблей, сверкавшей в его руках будто разящий меч самого архангела Михаила. Вбив клин между польскими хоругвями, полк разделился и каждый его фланг обрушился на поляков, расширяя отвоеванное пространство, куда в тот же момент, стремительно ворвался корсунский полк во главе с лихим красавцем Морозенко. Серко в восторге даже приподнялся в стременах, чтобы лучше видеть эту ураганную атаку, но это было еще не все. Буквально несколько минут спустя немного сбоку по хоругвям Яна Собесского ударил гадячский полк, прижав их к самому пруду. Иван хорошо видел, как Кондрат Бурляй, несмотря на то, что ему было уже под шестьдесят, сам вел в бой своих заднепровцев и страшен был в рукопашном бою старый полковник с развевавшемся на ветру седым оселедцем, возглавлявший морские походы на Крым еще во времена Михаила Дорошенко. Забыв старую вражду, вслед за Бурляяем, бывшим некогда их смертельным врагом, в польские хоругви врезались тысячи татар. Казалось, еще совсем немного и Лянцкоронского, Остророга и Собесского уже ничего не спасет, но коварная Беллона распорядилась иначе…

Накал боя передался в глубину лагеря, где уже стали раздаваться крики о необходимости отступления к замкам. Услышав их, Вишневецкий подскакал к паникерам, крикнув в гневе: «Лучше принять смерть здесь, чем ждать пока Хмельницкий будет тащить нас за ноги из замков, потому что ничего другого не выйдет, если отступим в замки. Даже, если мы сами какое — то время могли бы укрываться за их стенами, куда денем обоз и всю челядь?!» Видя, что паникеры устыдились, и крики об отступлении прекратились, он обратился к тем, кто находился в лагере с коротким призывом: «Кому любо умереть со мной, ко мне!». Воодушевленные словами князя, к нему присоединились не только те, кто еще несколько минут ратовал за отступление, но и большинство челядинов. Во главе с Вишневецким, лично возглавившим свои собственные и сына панцирные хоругви, они ринулись на казаков и татар, напиравших на хоругви Собесского, отбросили их от валов и частично загнали в пруд, густо окрасив воду кровью атакующих…

Картина на поле боя изменилась стремительно. С замершим сердцем Иван видел, как «крылатые гусары» разметали корсунцев, словно смерч сухую солому. Морозенко, оказался в окружении один и, вертясь на коне, словно уж, отбивался сразу от десятка гусар, стремившихся взять его живым. На выручку побратиму ринулся Иван Богун, напоминавший в своей развевающейся керее горного орла, но навстречу ему метнулась гусарская хоругвь и сам могилевский полковник оказался в окружении, вынужденный отбиваться от наседающего на него противника. Получив неожиданную помощь, Остророг также перешел в наступление, ударив с фланга на заднепровцев хоругвями полковников Мисельского и Клодзинского, а Лянцкоронский повернул хоругви ротмистров Панского и Понятовского, окружив и татар, и заднепровцев Бурляя. Остальные осажденные, воодушевленные их примером, также перешли в контратаку, отбрасывая казаков от валов по всему фронту.

Серко не в силах больше сдерживаться, повернул голову к гетману, находившемуся в шагах пятидесяти от него, и вперил в него свой горящий взор, мысленно требуя, настаивая, заклиная Хмельницкого послать его в бой. В ту же секунду их взгляды встретились и, мгновение помедлив, гетманская булава повелительно метнулась вперед. Она еще не успела опуститься вниз, а Серко уже, повернувшись к своим охотникам, крикнул, перекрывая шум битвы: «Гайда!». Верныдуб и сотники повторили эту команду, и, рванув с места в карьер, полк охочекомонных помчался вперед.

Восемь тысяч конских копыт словно плугом стремительно вспахивали верхний слой земли и травы на лугу, охотники мчались, низко пригнувшись к лукам седел, всеми овладело знакомое каждому опытному солдату упоение боем. Хоругвь Панского не успела повернуться лицом к внезапно появившейся коннице и ударом двух тысяч взметнувшихся в руках охотников клинков была искрошена за несколько минут. Такая же участь постигла и хоругвь Понятовского. Почувствовав поддержку, воспрянули духом казаки окруженных корсунского, могилевского и гадячского полков, тем более, что вслед за Серко на выручку татарам уже летел сам грозный Тугай — бей. Находясь в самом центре вспыхнувшего с новой силой сражения, Серко увидел, что шагах в трехстах от него конь Морозенко свалился наземь, и на упавшего корсунского полковника навалилась целая куча солдат. С искаженным яростью лицом к нему прорывался Иван Богун, сметая ударами сабли всех на своем пути, но внезапно и он, схватившись за грудь, медленно склонился к луке седла. Несколько казаков тут же окружили его, уводя своего раненого полковника с места боя. Переведя взгляд в сторону, Серко увидел, что неподалеку от него Бурляй, словно бешеный вепрь — одинец бросается со своими людьми на выстроившуюся в каре немецкую пехоту, но презрение казаков к смерти встречало ответное мужество ветеранов тридцатилетней войны, спокойно отражавших все их атаки. В горячке боя гадячский полковник не заметил, что сзади к нему устремились несколько гусар, намереваясь пронзить его своими длинными копьями. Этого Иван допустить не мог, поэтому, призвав на помошь свое чародейное искусство, заставил все процессы обмена веществ в своем организме ускориться. Причем он с удивлением понял, что сила его искусства заметно возросла, так как ускорился не только он сам, но и его Люцифер. Для всех окружающих время словно замедлилось, поэтому Серко вместе с конем не составило труда в доли секунды преодолеть расстояние, отделявшее его от Бурляя, и сначала обрубить наконечники нацеленных на полковника копий, а затем снести головы и самим гусарам, которые так и не поняли, кто стал причиной их смерти. Не выходя из состояния транса, Серко развернул коня в сторону, где гусары окружили Морозенко, но понял, что помочь ему он уже не сможет. Дело было даже не в расстоянии, а в том, что корсунского полковника уже связали и тащили в замок, а на пути Ивана встала целая гусарская хоругвь Дмитрия Вишневецкого. В бессильной ярости Серко налетел на нее и рубил, рубил без отдыха гусар, которые воспринимали его, словно размытый силуэт, поэтому не успевали защититься или ответить ударом на удар… Все же, как ни сильно было волшебное искусство Ивана, но и он выдохся, постепенно откатываясь к своим охотникам. Воспрянувшие духом гусары вновь начали теснить казаков, но в это время сбоку в их ряды врезался свирепый Тугай — бей, придя на помощь татарам, которые тоже попали в окружение. Бесстрашный и отважный воин был перекопский бей, но и ему не повезло. Кто — то из гусар ударил его кончаром прямо в лоб и только стальная мисюрка, разлетевшаяся от удара, спасла ему жизнь, хотя он бессильно склонился к луке седла, получив ранение в голову. Спустя несколько минут Серко заметил, что и раненого чьим — то выстрелом Бурляя казаки выводят с поля боя. Таким образом, все командиры вышли из строя и Серко ничего не оставалось иного, как подать общую для казаков и татар команду к отступлению. Но к этому времени казаки и татары на других участках отступали уже по всему фронту перед валами и поляки их не преследовали, так как у них на это не оставалось сил. Вишневецкий, видя, что Могилевский, Корсунский, Гадячский полки вместе с татарами тоже отходят, не стал их преследовать, а отдал приказ своим хоругвям возвращаться в лагерь. Потери казаков и татар в этом яростном сражении были ужасными, но и у поляков хоругви Панского, Понятовского, Мисельского и Клодзинского были полностью уничтожены, а остальные значительно поредели.

В пылу сражения Серко не заметил, что солнце давно уже миновало зенит и клонится к западу. Казацкие полки, отхлынув от польских валов, отходили, соблюдая порядок и дисциплину. Казаки отступали, помогая идти раненым и по возможности вынося тела убитых товарищей. Поляки занимались тем же, пушечная стрельба утихла, только порой то там, то тут еще раздавались редкие ружейные выстрелы. Остаток дня прошел спокойно, но поздним вечером, собрав полковников в своем шатре на раду, Хмельницкий, только что возвратившийся от Ислам — Гирея, мрачно сказал:

— Хан не доволен тем, что штурм не дал результатов. Тугай — бей тяжело ранен, несколько тысяч татар погибло. У нас тоже огромные потери, Морозенко попал в плен, Богун и Бурляй получили тяжелые ранения, не знаю выживут ли. Ляхи проявили завидную стойкость и мужество, словно сам черт в них вселился, дерутся как дьяволы.

— Это все Ярема, дидько его забери, — хлопнул широкой ладонью по столу Степан Байбуза, — если бы не он, сегодня ляхам бы точно конец наступил.

Остальные полковники глухо зашумели, поддерживая Байбузу.

— Сам знаю, что Ярема, — повысил голос Хмельницкий. — Но и его Кривонос бил в свое время. А мы с вами, что хуже?

Он обвел тяжелым взглядом присутствующих и твердым тоном произнес:

— Завтра новый штурм, надеюсь, последний.

— У меня половина полка осталось, — не выдержал Байбуза.

— И у меня, и у меня, — поддержали его Лобода, Громыко, Воронченко и другие.

— Воевать надо умеючи! — в гневе хлопнул по столу булавой гетман так, что столешница не выдержала и раскололась. — Вот, если бы не он, — Хмельницкий указал булавой на Серко, сидевшего в конце стола, — от Могилевского, Корсунского и Гадяцкого полков сегодня вообще бы одни воспоминания остались.

Все головы повернулись в сторону Ивана, но никто ничего не сказал.

— А, кстати, — вдруг спросил Хмельницкий, — у тебя у самого какие потери?

— Трое легко раненых, ясновельможный гетман, — ответил Серко, поднимаясь.

— Вот как надо воевать! — воскликнул тот. — Три полка, не считая татар, спас от разгрома, а всего трое легко раненых!

Полковники опустили головы. Упреков они явно не заслужили, так как и сами, и их люди сделали сегодня все, что могли. Хмельницкий понял, что перегнул палку, поэтому уже мягче произнес:

— Ладно. Знаю, что дрались сегодня вы все хорошо, но надо еще лучше. А сейчас перейдем к обсуждению диспозиции завтрашнего штурма. Ты, Нечай, завтра со своим полком ударишь первым….

Рада продолжалась почти до полуночи. Когда гетман, наконец, объявил о ее окончании и все стали расходиться, он кивнул Ивану, чтобы тот задержался.

— У меня такое чувство, — сказал он, когда они остались одни, — что штурмом нам Збараж не взять. Ляхи дерутся славно, да и Ярема с ними, что тоже немаловажно, правильно сегодня Степка говорил. Я уже сейчас перешел бы к осаде, не хотелось бы казацкие головы задарма класть, да хан лютует. Сам знаешь татар, для них главное — ясырь. Но все равно, чувствую, длительной осады нам не избежать…