Последний характерник
Шрифт:
Совет продолжался едва ли не до рассвета, но реальная стратегия действий так и не была выработана. Решили вновь возвратиться к обсуждаемым вариантам следующим вечером, а пока готовить хоругви к новому сражению.
В то время, как начальники совещались, среди жолнеров прошел слух, что король с магнатами собирается покинуть лагерь, оставив остальных на произвол судьбы. В войске поднялось волнение, грозившее перерасти в панику, как в свое время под Пилявцами. Быстро оценив обстановку, Ян Казимир стал на коне в свете факелов объезжать лагерь, разъясняя всем, что никто не собирается покидать лагерь и король до конца останется со своими солдатами. Хотя и с трудом, но волнение в лагере постепенно улеглось, однако, уже наступил рассвет и первые солнечные лучи осветили усталые лица солдат, так и не сомкнувших глаз в эту ночь.
С наступлением утра казаки возобновили боевые действия, атаковав польский гарнизон, остававшийся в Зборове. Драгуны оказали упорное сопротивление и даже несколько раз переходили в контратаки. Однако, противостоять наседавшим на них казакам они долго не могли и вскоре перешли по мостам в польский лагерь. Воспользовавшись этим, казаки захватили церковь, возвышавшуюся над городом и на ее звоннице Тимофей Носач, помощник генерального обозного, оборудовал места для пушек. Отсюда весь польский лагерь был как на ладони, а от пушечных ядер невозможно было укрыться. Одновременно с обстрелом, татары, как и накануне, атаковали польские позиции с фронта, а казаки перешли на эту сторону Гнезны и попытались прорвать левый фланг поляков, однако их атака была отражена. Яростное сражение продолжалось до самого вечера и лишь наступившая темнота развела противников по их позициям.
Едва король уединился в своей палатке, как туда вошел канцлер Оссолинский, почтительно держа шляпу в руках.
— Ваше величество, — начал он, — поскольку вчера на военном совете никакого решения принято не было, думаю у нас остается последний вариант.
— Какой? — устало поинтересовался Ян Казимир.
— Напомнить Ислам — Гирею о том, что, когда он некоторое время назад попал в плен к вашему венценосному брату, тот великодушно даровал ему свободу, не потребовав даже выкупа.
— И вы полагаете, что крымский хан проявит ответное благородство? — в голосе короля явно прозвучала ирония.
— Нет, ваше величество, — почтительно возразил канцлер. — И татары, и казаки способны на благородные поступки, но в данном случае я больше рассчитаю на алчность хана. Вашему величеству известно, что мы уже давно не выплачиваем татарам ежегодную дань. Если пообещать выплатить ему всю ее, а это что — то около трехсот тысяч флоринов, я думаю, он не устоит перед таким предложением.
— Но у нас нет сейчас таких денег, — произнес король, заметно оживившись.
— В войсковой казне найдется примерно третья часть этой суммы, остальное можно пообещать выплатить позднее. А как потом поступать, будет видно. Для достижения цели все средства хороши. Главное — вырваться из этой западни, в которой мы оказались.
— Finis sanctiflcat media, — понимающе протянул Ян Казимир, обучавшийся в свое время у иезуитов и сам католический кардинал. — Что ж, пожалуй, у нас действительно не остается другого выхода. Если хан согласится на наши условия и татары завтра не вступят в бой, то с Хмельницким мы как — нибудь справимся. Однако, не годится такие вопросы решать вдвоем. Необходимо срочно созвать военный совет.
— Все же, — заметил Оссолинский, — было бы лучше добиться от хана обещания, что и казаки без татар не начнут сражения.
— В случае принятия нашего предложения, вести переговоры с ханским везирем придется вам, от вас и зависит насколько будет сговорчив Ислам — Гирей.
Канцлер поклонился королю и вышел из палатки. Состоявшийся через полчаса военный совет не занял много времени. Все согласились с предложением Оссолинского, так как ничего другого, кроме сепаратных переговоров с крымским ханом, не оставалось. Да и то, надежда на их благоприятный исход была невероятно мала. По окончанию совета король стал диктовать письмо к хану:
«Ян Казимир, Король Польский Хану Крымскому здоровья желает!
Удивляюсь я тому, что, будучи многим обязанным моему брату Владиславу, который щедро, по — королевски, одарил тебя, как пленника, который был в его земле, а затем свободно отпустил в свое ханство, которым ты и сейчас владеешь, забываешь то наше благодеяние сейчас, когда я выступил против своего изменника и возбуждаешь против меня свою злобу вместе с ним. Его я при своей правде и при надежде, что не буду здесь посрамленным, не боюсь. Однако, если хочешь, чтобы между нами была приязнь, то я обещаю ее тебе по — братски, надеясь на такую же братскую приязнь и с твоей стороны…».
Далее в послании предлагалось обменяться уполномоченными и выработать условия мирного соглашения с учетом готовности выплатить задолженность по дани.
Еще спустя полчаса один из пленных татар с королевским письмом к хану отправился к своим передовым позициям…
… Несмотря на позднее время, запорожский гетман в своем шатре еще не собирался спать, обсуждая с генеральным есаулом Демьяном Многогрешным план завтрашнего сражения, когда на пороге появился начальник его охраны Петр Дорошенко.
— Чего тебе, Петро? — обернулся к нему Хмельницкий.
— Прибыл гонец с письмом от крымского хана к ясновельможному пану гетману, — ответил тот, вручая пакет.
Послание было коротким и, пробежав его глазами, Богдан недовольно, но с едва заметной тревогой в голосе, сказал:
— Хан зачем — то требует меня к себе. Не пойму, какого дидька я ему понадобился среди ночи. Ты, Демьян, — обратился он к генеральному есаулу, — собери полковников и доведи до них диспозицию завтрашнего сражения. — А ты, Петро, поедешь со мной.
Спустя десять минут гетман в окружении десятка всадников из его личной охраны уже двигался в направлении ставки Ислам — Гирея. Огибая польский лагерь по гати, наведенной окрестными крестьянами через Гнезну, Хмельницкий обратил внимание, на то, что, несмотря на позднее время, там еще не ложились спать. В неярком свете костров видны были фигуры жолнеров, снующих по периметру, доносилась негромкая речь, слышны были удары топоров по дереву и стук лопат.
— Готовятся к завтрашнему сражению, укрепляют вал и роют шанцы, — механически отметил он про себя. — Ройте, копайте, но вряд ли вам, панове ляхи, все это поможет. Напрасный труд, лучше бы отдохнули перед боем.
Но все же, тревожное чувство, не покидавшее его с момента получения послания от хана, не оставляло Богдана. Чем больше гетман размышлял о причинах столь позднего вызова, тем сумрачнее становилось у него на душе. Он понимал, что произошло нечто непредвиденное, так как расстался с ханом уже перед самым заходом солнца и они подробно обсудили план завтрашней битвы.
Хмельницкий тревожился не напрасно. Уже после первого обмена приветствиями, хан, принявший его полулежа, облокотясь на подушки, в окружении своих мурз, сообщил, что в завтрашнем сражении татары участия принимать не будут. На недоуменный вопрос гетмана, чем объяснить такое внезапное изменение выработанных буквально несколько часов назад планов, Ислам — Гирей уклончиво ответил, что не видит смысла напрасно проливать кровь правоверных, если желанного результата можно добиться мирным путем. С похолодевшим сердцем Хмельницкий прямо спросил, не предложили ли ему поляки выгодных условий мира. Хан не стал юлить и так же прямо ответил, что король предлагает перемирие на условиях, которые он считает вполне приемлемыми…