Чтение онлайн

Серко, произведенный новым гетманом в куренные атаманы, неоднократно участвовал в ночных вылазках, довольно болезненно досаждая полякам. Он старался чаще всего нападать на подразделения Лаща, а захватив пленных, одного из них обязательно отпускал к коронному стражнику со своим «приветом». Эта казацкая дерзость выводила из себя не только Лаща, но и Потоцкого.

— Ну, попадись ты только мне в руки! — не раз бесновался тот. — С живого шкуру спущу и на кол посажу!

Время шло, но из Запорожья помощь не приходила. Наконец, в первых числах августа Гуня вызвал Ивана к себе.

— Вчера прибыл гонец из Сечи от кошевого, — сказал он, — хорошая новость: ведет к нам подкрепление полковник Филоненко, ты его должен знать, он из бывших реестровиков. Выступил он из Запорожья седмицу назад, так что сейчас где — то на подходе к Кременчугу. Часть его людей плывут на байдарах по Днепру, везут провиант, которого нам остро не хватает, порох, боеприпасы. Конница и пехота идут по берегу.

Иван утвердительно кивнул. Филоненко он помнил еще по осаде Смоленска.

— Вот я и опасаюсь, — продолжал Гуня, — как бы польный гетман не устроил им засаду. Он, сто тысяч болячек ему в печенку, мастер на такие штуки. Да и соглядатаи у него везде есть и на Сечи, и у нас в лагере. Так что подход подкреплений к нам из Запорожья вряд ли долго останется для него тайной.

— Да как же такое может быть? — воскликнул Иван. — Разве найдется во всем товариществе хоть один Иуда, чтобы ляхам выдать такой секрет?

Суровое лицо гетмана чуть тронула грустная улыбка.

— Ты еще молод, казаче, — сказал он, положив руку на плечо Ивана, — душа не огрубела, веришь в людей. Это хорошо, но запомни, первыми предадут тебя те, за кого ты живота своего не жалеешь. Конечно, среди товарищей Иуд не найдется, тут ты прав. Но ведь и на Сечи, и у нас в таборе полно сиромы. А среди них всякие есть. Вспомни судьбу Наливайко, ведь он воевал за их волю, за свободу, за то, чтобы вызволить их из панского рабства, а они же его и предали ляхам, чтобы только выторговать свои жалкие жизни. А сколько еще было казацких вожаков, кто кровь проливал на народ, а тот же самый народ с радостью выдавал их на потеху ляхам.

Гетман умолк, задумавшись о чем — то своем. Сам он был из старых казаков, прадед его ходил в походы с самим Байдой Вишневецким, дед погиб в Ливонской войне с Самойлом Кошкой, а отец, как и он сам, ходил под Хотин с Сагайдачным. Гуня с детства привык к мысли, что Сечь, Войско Запорожское, Низ — это неразрывные понятия, а все казаки составляют одно войсковое товарищество, крепко связанное узами, прочнее кровных. Так оно всегда и было, но после создания казацкого реестра чуть более десяти лет назад, все пошло не так. Пропасть между реестровыми казаками и запорожцами росла и ширилась. Если того же Наливайко действительно сдали Жолкевскому сиромахи, то Ивана Сулиму и Павлюка выдали полякам сами же реестровые казаки. «Брат на брата пошел, — мелькнула горькая мысль, — теперь, когда нет между нами единства, побьют нас ляхи поодиночке». Гетман, как никто другой понимал, что придет с подмогой Филоненко или не придет, это ничего не изменит. Дело восставших проиграно и, возможно, надолго, если не навсегда.

Прервало его горестные размышления осторожное покашливание Серко.

— Да, так вот, — вернулся гетман к прерванному разговору, — ты со своим куренем, скрытно под покровом ночи, выдвигайся навстречу Филоненко. Там у тебя под рукой сотни четыре казаков, думаю, этого должно хватить. Проверь, не устроил ли Потоцкий где засады у него на пути. Дорога тут прямая, все левым берегом. Вы с Филоненко в любом случае не разминетесь, думаю, сильно в степь от Днепра он уклоняться не станет. Если наткнешься на ляхов, посылай к нему гонцов, чтобы он не нарвался на засаду. Задание простое, но крайне опасное, берегись сам попасть в западню. Но если, не дай бог, такое случится, главное предупреди Филоненко.

Серко, понимая, что поручение гетмана действительно очень опасное. Если поляки устроят Филоненко засаду, то обойти ее незаметно ему самому будет очень тяжело. В то же время ему не давала покоя одна мысль, которая уже несколько дней угнетала его.

— Ваша милость, — обратился он к Гуне, — я сделаю все, что от меня зависит. Но позвольте задать вопрос?

— Конечно, — отозвался гетман, — спрашивай?

— Подход подкреплений дело важное, — сказал Иван, — но у Филоненко всего полторы от силы две тысячи казаков. Разве можем мы с этими силами продолжать войну с ляхами?

Гуня с заметным уважением взглянул на него и серьезно ответил:

— А ты далеко не глуп. Это тот вопрос, который я сам себе давно задаю. И на твой честный вопрос дам такой же честный ответ: наше дело проиграно. Мы не можем продолжать борьбу с ляхами даже если не один Филоненко, а десяток их придет нам на помощь. Слишком большие силы у ляхов, а между казаками нет единства. Время казацких войн, начатое при Жмайло, закончилось. Дождемся Филоненко и будем уходить на Дон. Вот такой мой ответ, сынку!

Серко с минуту помолчал, затем поклонился гетману и вышел из шатра. Слова Гуни не явились для него полной неожиданностью. Иван и сам понимал, что тремя или пятью тысячами казаков, не считая примкнувших к ним крестьян, воевать с регулярными войсками Речи Посполитой невозможно. Но теперь он, точно зная замысел гетмана и сам уходя на рискованное задание, обязан был прежде всего позаботиться об отце. Единственным выходом было переправить его через Днепр на тот берег, чтобы он возвращался домой в Мурафу.

Дмитро Серко узнав о планах сына сначала категорически воспротивился уходить из лагеря, но, когда Иван объяснил ему, что восстании по сути окончено и Гуня собирается уходить на Дон, вынужден был согласиться. У Ивана в плавнях на Суле было припасено несколько рыбацких лодок. В одну из них он посадил отца, сказав:

— Когда стемнеет, выйдешь в Днепр и переправляйся на ту сторону. Оттуда, что до Чигирина, что до Черкасс рукой подать. Вот деньги, купишь себе коня и одежду побогаче, да и поезжай в Мурафу, никто тебя не задержит. Опасно только пока в Днепр не выйдешь, там в устье Сулы ляхи могут дозор выставить. Так что будь осторожен, пробирайся под берегом, лучше всего под утро, когда сон крепче.

Он протянул отцу увесистый кожаный кошель с золотыми монетами, который тот бережно спрятал на груди. Затем они обнялись на прощание. Не знал Иван, что видит отца в последний раз. В Днепр тот выплыл на рассвете, но неожиданно наткнулся на байдару, которая патрулировала устье Сулы. Может, Дмитро Серко и сошел бы за рыбака, да при обыске у него обнаружили кошель с золотом. Начальник дозора заподозрил в нем лазутчика и под конвоем отправил к Лащу. Там под пытками он назвал свою фамилию и, надеясь, что спасет свою жизнь, сознался, что является шляхтичем из Мурафы. Когда Лащ спросил есть ли у него сын, он, не зная о том, что коронный стражник является злейшим врагом Ивана, не стал этого отрицать. О том, что в его руках оказался отец Ивана Серко коронный стражник тут же доложил польному гетману.

— В темную его, — распорядился тот, — и охраняйте получше. Поймаем этого щенка, обоих на кол

Вечером, когда солнце закатилось за Днепр и лишь багряные отблески дневного светила еще отражались на водной глади могучей русской реки, Серко стал собираться в дорогу. Верныдуб уже заблаговременно отдал необходимые распоряжения, поэтому каждый казак был готов к опасному походу. Запорожцы, как, впрочем, и реестровые казаки, в то время единой формы одежды не имели, одевались обычно в грубые рубахи, шаровары, шерстяные серьмяги (свитки) или короткие жупаны из киндячной (хлопковой) ткани. В холодное время носили еще теплые шерстяные кереи. Одежда была обычно серого цвета, так как крашеная стоила дорого и лишь старшина нередко носила цветную одежду. Словом, по одежде их порой трудно было отличить от остальной народной массы. Однако те, кто находился на государственной службе у старост или в надворных хоругвях, одевались побогаче. Некоторые носили колпаки, обшитые лисьим мехом, кельнские сорочки, епанчи, армяки, делии, сукманы. Те, кто мог это себе позволить, носили ферязи (короткие плащи), емурлуки, кобеняки (та же керея только из сукна). Казацкие шапки были обычно с суконным верхом, с небольшой оторочкой из меха лисицы, волка, лося, серны, но чаще из обычной овчины. Обувались, как правило, в сапоги или в короткие ботинки.