Чтение онлайн

– А ты в Виндхуке, случаем, статуэтки из дерева не покупал?

– Нет.

– Их там много?

– Много.

– А статуэток в виде Гоголя не видел?

Крокодил опешил:

– Да там не только Гоголя, там и Шекспира не знают. А что касается статуэток, то оттуда можно привезти редкую. Намибия была немецкой колонией, и там немцев много. Есть статуэтки Бисмарка и… не поверите… Геринга. Да. Но не удивляйтесь, не того Геринга, который фашист, а его отца. Тот был губернатором Намибии, и о нем там самые замечательные воспоминания. Есть даже улица Геринга. Такая вот получается консерватория.

Мне эта консерватория не нравилась. Больше всего на свете я не любил совпадения. И тут еще эта дама, о которой Крокодил не сообщил в Центр…

– Ты веришь всему, что тебе докладывает твоя Снегурочка?

– Сосулька, – поправил Крокодил. – Я ее зову Сосулькой. В отличие от настоящей сосульки, эта, когда ее положишь под одеяло, не тает. Но я рад, что слово «сосулька» у вас вызвало ассоциацию с морозом, а не с глаголом, от которого оно образовано. Стало быть, несмотря на общее разложение, нравы в Белокаменной еще крепки.

– Почему ты о ней ничего не сообщал в Центр?

– Можно личное?

– Валяй.

– Мне надо было это сделать с самого начала…

– Никогда не поздно.

– Можно, я начну с анекдота?

Я насторожился:

– Попробуй.

– Послали одного нашего проверять, как внедрился нелегал в Вашингтоне. Возвращается он и докладывает: «Все в порядке. Даже лучше, чем ожидали. Своими глазами видел: сидит в конгрессе, беседует с сенаторами, чуть не обнимается с вице-президентом. Меня узнал, подмигнул, мол, «все в порядке». Только одна маленькая неувязка вышла. Переволновался парень, когда меня увидел. Немного напутал ответный пароль. Вместо знака из двух пальцев, среднего и указательного, в виде буквы «В» – «виктория», «победа», он показал»…

И Крокодил, сжав правый кулак, согнул руку в локте и ударил по ней левой рукой.

– Ты к чему это?

– Так, – Крокодил виновато улыбнулся. – Вообще-то, я, Евгений Николаевич… только сразу не пугайтесь… я решил домой не возвращаться.

Я опешил:

– Ничего себе!

– Ну, правда, Евгений Николаевич. Нечего мне там делать! Я здесь пожил и вроде бы теперь я другой человек. Не смогу я там. Всю жизнь потом себе не прощу. Забастовки. Колбаса по сто рублей килограмм…

– Не драматизируй.

Я еще не понимал, говорит Крокодил серьезно или дурачится, от него всего можно ожидать.

Крокодил не останавливался:

– Власть вот-вот переменится, и мы с вами будем давать показания.

– Не паникуй.

– Махнем с вами куда-нибудь в Аризону. Ни один черт не сыщет!

– Ты и обо мне подумал? – я постарался улыбнуться, а сам соображал, как мне себя вести, не провокация ли.

– Деньжат у меня хватит на двоих. Синьора докторесса нам всем носы поменяет. А потом я женюсь на вдове конфетного короля. Начнем раздавать конфеты детям бесплатно, а сами будем кататься на яхте. Там, глядишь, и Топалова встретим. Да ладно. Это я пошутил. Так сказать, информация к размышлению. Просто вы сказали, что деньги не дошли. Но где-то они есть. Вы сказали: Топалов двадцать лет работал. Теперь новый отсчет.

Первым ушел Крокодил. Потом я.

Я поболтался по городу. Через полчаса позвонил в посольство. Тростников меня ждал:

– Нашли туфли вашего размера. Завтра поедем покупать.

Это означало, что слежка не заметила ничего подозрительного.

Настроение было отвратительное. Ничего нового я здесь не узнаю, но после беседы с Крокодилом я четко понял: старый порядок меняется и, как я впишусь в новый, кто знает.

Оставалось выполнить еще одно задание. Отшагав два квартала, я повернул за угол и около ювелирного магазина увидел телефонную будку.

Знакомый жесткий и звонкий голос отчеканил:

– Я вас слушаю.

– Здравствуйте. Вы меня узнали?

– Узнала. Вы отец Гамлета.

– Я бы хотел вас увидеть.

– Здесь, в Риме, есть очень красивая площадь, там, где памятник с четырьмя конями. Это в африканских кварталах. И напротив – маленькое кафе. Это так напоминает Париж. Вы там никогда не были?

Я знал эту площадь.

– Был.

– Ровно через час. Вас устроит?

– Устроит.

И повесила трубку.

Африканские кварталы – это респектабельные районы на северо-востоке Рима, построенные при Муссолини, что по римским меркам почти современность. Называются они африканскими из-за названия улиц: виале Сомали, виале Эфиопия.

Влетев на площадь, я сразу заметил на углу маленькое кафе.

Я вошел, взгромоздился на высокий стул у бара, заказал экспрессо.

– Короткий? – спросил бармен.

– Да.

– Сахар?

– Нет.

– Сливки?

– Нет.

Пока я разговаривал с барменом, на стул рядом села спортивного вида молодая женщина и тоже заказала кофе. Она не удостоила меня взглядом и на мою неуверенную улыбку стареющего ухажера с нехитрым: «Сегодня прохладная погода» бесстрастно бросила: «Да, сегодня холодно».

В этой угловатой спортсменке с неровно подстриженными рыжими волосами, стянутыми яркой красной лентой на лбу, с аляповато размазанной выше губ почти до носа карминовой помадой, в солнечных очках ромашкой, даже самый верный поклонник не узнал бы всемирно известную актрису.

Когда-то, лет двадцать назад, она сама пришла в советское посольство. Смазливую, с горящими глазами, ее тогда много снимали в кино. Пьесы с нею в главной роли уже в те годы успех имели не только в Италии: местный театр объехал с ними полмира. В отделе культуры компартии подтвердили: убеждений она самых прогрессивных и рекомендовали ее. Проходила она в Москве под кодовым именем «Электра».

За новое дело она взялась активно, так активно, что временами приходилось ее сдерживать. Экзальтированная по натуре, она умела заставить верить себе и на сцене и в жизни. Когда после спектакля, в древнегреческом хитоне, она являлась на дипломатические приемы, на политические «парти», на митинги в университет и говорила о справедливости, о том, что «хоть что-нибудь да надо уступить тем, кто ничего не имеет» – это впечатляло. Среди ее поклонников было так много интересных людей и так подробно она пересказывала, о чем говорилось в ее присутствии – поистине профессиональная актерская привычка запоминать текст – что после встреч с ней исписывались целые тетради; писать сама она отказывалась. Ко мне она относилась с особой симпатией, в Москве это знали и посмеивались.

Размолвка произошла в 80-м. После ввода войск в Афганистан и ссылки Сахарова она наговорила такого! Да еще про Брежнева персонально! Но окончательно рвать не стали: ко всем неприятностям, скандал с известной актрисой… «Как зайцу нехорошая болезнь, – хмыкнул тогда Колосов. – Надо подождать».

И правда, когда полгода назад я будто случайно встретил ее в Париже, она сама подошла ко мне:

– Почему не звоните?

– Да так как-то, – замялся я.

– Вы ведь не отвечаете за ваше руководство. У нас с вами почти одна и та же профессия. Мы произносим тексты, которые написали другие.