Чтение онлайн

…Возвращение в свое тело было таким стремительным, что Гердис чуть не упала. А еще боль. Адская, обжигающая куда хуже хлыста боль, полоснувшая по сердцу. Во рту Гердис ощутила соленый привкус крови. Ее подхватили на руки, лили в рот воду, кто-то хлопал ее по щекам, но она не чувствовала ничего. Мир померк, словно сгорел в одной ослепляющей вспышке.

Первое настоящее препятствие они встретили не сразу — на улице Могильщиков, считай, две трети пути. Баррикада из набитых камнями корзин, мешков с песком, мебели, перевернутых телег, из-за которой выглядывали дула нескольких фальконетов, парочки картаун и стволы мушкетов. Хватало, впрочем, и пик: как и полагается по уставам, мушкетеров прикрывало равное число пикинеров. Сагони почесал коротко стриженную седеющую голову: похоже, на суше тоже придется повоевать. А на суше — совсем не то, что на море, тут он чужой, тут не то что Лендгрейв, даже стража верфей на голову лучше него.

Повстанцы, которых через час было уже не меньше нескольких тысяч, шли по нескольким припортовым улочкам. Каждый миг к ним примыкали все новые и новые люди, уставшие от Клеоменовой власти. Если по дороге попадались винные магазины, в которых еще не побывали мародеры, прямо в запрудившей улицу толпе начинался пир на весь мир. Кто-то сворачивал — сводить счеты с соседями, ростовщиками, которым неоплатно задолжали в неурожай, но большая часть держала курс прямо на холмы, где встали усадьбы городской знати. О том, что начнется, если стража предпочтет не погибать, а сбежать, прихватив у нанимателей самое ценное — Сагони предпочитал не думать. Да, в море война честнее: там тебе ни мародеров, ни ничего не понимающих сухопутчиков. Там купцы — и те знают, с какой стороны за мушкет браться. Все по-честному.

— Положат тут всех, — оглядывая баррикаду, буркнул Халкос. Лейтенант уже успел расстрелять караульный запас пуль, и теперь искал подходящие. Обидно: порох еще был, а подходящих новенькому ружью пуль не попадалось. Мушкеты попадались у убитых стражников, но тяжеленную неуклюжую дуру брать не хотелось. Обходился подобранным пистолем, благо, на улицах его дальнобойности хватало. — Передних картечь в мясо разнесет, а мушкетеры перестреляют, кто останется. Пикинеры — так, для перестраховки. Обойти бы…

— На Пьяной улице уже попробовали… Хорошо, если десяток ушел.

— Но, может, дворами можно…

— Может, и можно. Проверяем. Но это — час времени, а потом еще надо пробраться к ним в тыл, собрать достаточный отряд, да сковырнуть хоть один заслон одновременной атакой. Часа три, не меньше. В городе два полка, против нас, самое большее — батальон. Как думаешь, Марчелло, куда их двинут, когда поднимут по тревоге?

— Слушай, правда, — подобрался Сагони. Вот что значит — никогда не воевал на суше. В море нужное решение подсказывают, кажется, сами волны, направление и сила ветра, тучи на небе, а при подходе врага сразу видно, сколько у него кораблей и какого класса. А попробуй разберись в этом вонючем кишечнике припортовых улочек! Но надо разобраться, надо. Иначе «Брегга» никогда не выйдет в море. А все они ближе к утру будут корчиться в застенках «Огненной палаты».

— Есть мысль, Халкос. Хорошо, что они грабить пошли. И не жалко таких особо, и главные силы отвлекут.

— На час, не больше. Тут, в городе, только полевых орудий под пятьдесят, из них то ли двенадцать, то ли пятнадцать кулеврин. Поставь их на главных улицах, выгреби со складов картечь — и знай себе, коси.

Сагони знал. Помнил, как в молодости, когда ходил еще на фрегате «Поморник», громили пирсы Тэйри. Сотни пиратов, ошалев от внезапного нападения, бежали к кораблям — но стоило одному только «Поморнику» зарядить пушки по правому борту картечью, сделать поворот оверштаг и дать залп в упор — как вся припортовая площадь превратилась в мясную лавку. Потом канониры всю ночь заливали впечатления ромом, да и то не избежали ночных кошмаров. А уж на узкой улочке, в ущелье между глухими стенами, где и спрятаться-то негде…

— Нет, не в этом дело. Надо напасть на тюрьму! Ну, в цитадели которая… Там полно таких, кому нечего терять, да и не ждут от нас такой наглости.

Халкос удивленно воззрился на капитана:

— Откуда знаешь про запасной арсенал?!

— Так у них там еще и арсенал есть? Совсем хорошо… А народу много охраняет, не знаешь?

— Две полные роты, — чуть задумавшись, вспомнил Халкос. — Но это не армия, так, стражнички со списанным старьем. Даже подчиняются магистрату, а не Клеомену. Там только палачи в подземельях — от Огненной Палаты, так-то тюрьма городская. Если успеем до подхода церковников — будем как сыр в масле кататься.

— А этих что, тут оставим? На хвост не сядут?

— Мало их, высунутся из-за баррикады — все лягут. Конечно, человек сто пусть тут крутятся.

— А фрегаты?

— Которые в порту, что ли? Да пусть их. Не до них сейчас. Сюда не дострелят — и ладно. В общем, давай-ка разделимся: ты изображай тут битье лбом в стену, а я с остальными двинусь тюрьму брать. Глядишь, и Лендгрейв в город проберется. С него станется.

— Ладно. А я попробую пощупать порт, попытка — не пытка.

— Эй, за мной! — обернувшись к запрудившей улицу толпе, крикнул Сагони. Бардак, конечно, жуткий, то ли дело на корабле, где каждый знает свое место и свое дело. Но где взять настоящую армию в этой толпе обнищавших, оборванных, измученных владычеством фанатиков? Уже то, что так много людей преодолели страх и решили сражаться за родной город, заслуживает наивысших похвал. — В тюрьме у многих родные? Айда их выручать! Сворачиваем на улицу Мясников!

Над толпой чадно горят факелы, над морем голов качаются подобранные на местах боев пики, ружья и мушкеты, откуда-то появились старинные копья, секиры и арбалеты, но куда больше «оружия» типа плотницких топоров, насаженных на длинные палки пил, кузнечных кувалд и тяжелых цепей. Кому не хватило даже такого добра, красуются с кухонными ножами, вывороченными из мостовых булыжниками и из стен первых развалин — кирпичами. Заметны ножки от стульев, наспех заточенные и обожженные колья, кухонные ножи и даже кастеты. Да, кастет против мушкета — это нечто, а ведь будут и пушки.

Но страха в разноликой толпе не заметно, сгорел он в пламени взращенной за века ненависти. Когда, засыпая вечером, день за днем опасаешься стука солдатских сапог в дверь — просто потому что сосед оказался доносчиком на содержании «Огненной Палаты», и ему приглянулось твое жилье, твое дело или даже твоя жена. Когда каждый, как обычно в каменных джунглях — сам за себя, остается только бояться и молиться. И знать, что соседи лишь радостно вздохнул: «Не я!» — и начнут натянуто зубоскалить во след, мол, попался, еретик поганый! Не потому, что верят в обвинения — просто чтобы не стать следующими. Ты — один. И потому — бессилен.

Но здесь никто не был один. Их всех подняла ненависть. Она же спаяла моряков и плотников, могильщиков и кузнецов, купцов и воров, трактирщиков и проституток — в единый, многоногий, многорукий и многоголовый организм. И этот организм жаждал крови. Возможно, сперва и своей. Но уж потом, обязательно — вражеской.

Послушная воле поднявшихся первыми, толпа качнулась в боковой, замусоренный переулок. Спеша, чтобы не оттерли от группы, Сагони протискивался на улицу Мясников. Уже в спину услышал слова Халкоса:

— Там площадь, а на стенах пушки! Смотри, всех не положи!

«Спасибо за предупреждение, — подумал Сагони, уже отделенный от друга углом первого дома улицы Мясников. — Как будто у нас есть выбор».

Улица тянулась и тянулась — Сагони знал, по ней можно подойти прямо к Церковной, на которой стоит кафедральный собор. Если на перекрестке у собора свернуть на святого Евтихия и пройти еще шагов двести — начнется площадь, за которой подпирает небо прежняя городская цитадель, ныне тюрьма. Когда-то она была единственным, что уцелело в частью сгоревшем, частью снесенном катком кипятка городе: слишком уж прочно строили самые первые, полторы тысячи лет назад поселившиеся здесь амритианцы. Сагони слышал, с нее и началось строительство нового, уже воцерковленного Медара. Конечно, здания внутри почти все выгорели, а единственную уцелевшую часовенку Амриты перестроили в церковь. Остальные здания тоже отремонтировали — вот только уже не для защиты города, а чтобы было, где держать «грешников, еретиков и язычников», вынимая из них душу. А такие находились снова и снова, хоть и почти все старое население города погибло в Катастрофе.