Чтение онлайн

Выручали и ополченцы, неловко, но яростно набрасываясь на «черных мундиров» с самодельным, страшно неуклюжим оружием. И — гибли, гибли, гибли… Лендгрейв видел, как совсем еще мальчишка, лет, наверное, шестнадцати, размахнувшись семивершковым засапожным ножом, бросился к тельгаттейскому сержанту. Громила-сержант уверенно подпустил паренька поближе, а потом разрядил ему в живот мушкет. Но парень, вместо того, чтобы рухнуть в окровавленную пыль и забиться в агонии, пробежал последние шаги и ударил ножом. Церковник перехватил руку, вывернул — но его шея оказалась в опасной близости от лица селянина, и тот последний шанс не упустил — изо всех сил вцепился зубами в горло. Так они и повалились, не разжимая смертельных «объя-тий». Захрипел, падая в грязь, Пахомий, из простреленной груди вытекала струйка черной в свете пожаров крови.

Над его телом встал здоровяк-кузнец с молотом в руках. Первый же сунувшийся церковник получил молотом по каске и дешевое железо не выдержало — что уж говорить о черепной коробке? Так и брызнуло, заметил Лендгрейв… Еще один противник пытается ударить штыком в живот… Перехват, рывок — и страшный, наотмашь, удар прикладом в лицо. Брызжет кровь из сплющенного носа… «Черный мундир» не успевает опомниться от болевого шока: штык по самый ствол входит в грудь, багровое от крови острие пронзает мундир на спине. Но в кузнеца уже целится офицер. Выстрел, еще выстрел — на сей раз из солдатского мушкета. На шее у кузнеца появился фонтанчик крови — наверняка перебило яремную вену, вторая пуля глубоко вошла в грудь. Но кузнец успел бросить мушкет, как дротик: штык вошел точно в горло убийце. А вокруг, на безнадежно вытоптанной грядке, рубились, стреляли, хрипели, матерились, убивали и умирали, пятная рыхлую землю кровью, свои и чужие… Чужие и свои…

Снова Лендгрейв рубился, прикрывая отступление. Тяжелый старинный меч играючи ломал и выворачивал из рук шпаги, перерубал пики, отбрасывал в сторону штыки и приклады. А когда добирался до не защищенной доспехами плоти, оставлял жуткие, брызжущие кровь раны. Наверное, немало тельгаттейцев в эту ночь пожалели, что кольчуги вышли из моды. Многие не успели даже пожалеть.

Краем глаза Лендгрейв заметил стоящие почти впритирку, едва разминутся два человека, потемневшие от времени срубы. Самое то для одинокого, но хорошего бойца. Уходя от штыка, отшатнулся в просвет — и тут же, отклонив в сторону штык, меч рассек выставленное вперед колено. Церковник взвыл, рухнул на траву, орошая ее кровью. Занеся приклад, как дубину, напарник раненого ринулся вперед… Но над ухом Лендгрейва, едва не оглушив лейтенанта, грохнул мушкет — и «черного мундира» просто отшвырнуло на третьего, подходившего сзади. Лендгрейв проскочил между домами. Дальше начиналось поле с колосящейся пшеницей. Желтые, спелые стебли поднимались выше роста человека, остаткам маленького войска там можно схорониться от наступающих, выйти из деревни и двинуться на соединение с батальоном Афандиса. Ну и что, что потеряна деревня, а у него осталось не больше половины отряда и почти не осталось ополченцев?

Лендгрейв устало и счастливо улыбнулся, провел рукой по окровавленному (своя кровь, чужая — в горячке боя не разберешь, пока не почувствуешь боли) лицу — и замер. Потому что по полю гордо, осознавая свою силу и непобедимость, скакали рейтары. В руках виднелись готовые к бою пистоли и карабины, за плечами висели палаши для ближнего боя. Были и уланы — теперь вся конница Третьего Тельгаттейского полка собралась в одном месте. Их было, самое меньшее, втрое больше, они не были измотаны долгим и тяжелым боем. И они сознавали свою силу, гарцевали по полю, изредка посылали в сторону деревни пулю-другую. Тут, между последних домов, воины Лендгрейва еще могли надеяться сдержаить этакую силищу; но в поле, сразу понял Лендгрейв, их ждала только смерть.

Впрочем, а разве в деревне — не так? От церкви, построившись плотными колоннами, маршировали все новые и новые отряды «черных мундиров». Оттуда летели не отдельные пули, а целый свинцовый ливень. Они глухо били в бревна срубов, выбивали щепу из венцов бревен, дырявили ставни, напрочь сносили резные узоры… А впереди них, прикрывая от контратак по всем правилам военного искусства, топтали окровавленную землю пикинеры, и пламя пожаров отражалось на окровавленных наконечниках. Они долго ждали этого мгновения, они завалили трупами все пространство от дороги за рекой до этой деревенской окраины. Они глотали дым и пыль, принимали свинец пуль и сталь пик грудью, валились под картечью и арбалетными болтами — ради этого мгновения, когда проклятые мятежники, наконец, оказались в ловушке. Одно последнее усилие — и ни одного гада в деревеньке не останется. А после этого можно будет громить и мятежный батальон, пока рейтары ловят семьи мятежников, они наверняка не ушли далеко. Наверняка там есть хорошенькие девчонки — й-эх, позабавимся!

Никогда Лендгрейв еще не чувствовал такого щемящего, жгучего бессилия. Полбеды, что придется погибнуть самим: не самая худшая участь для солдата. Но ведь их разгром будет означать мучительную гибель семей. Может быть, на глазах выживших будут насиловать их жен, пытать матерей и детей. И те, медарские повстанцы напрасно надеялись на помощь лейтенанта Лендгрейва: совсем скоро им в тыл ударит освободившийся батальон, а бегущих легко перехватят уланы и рейтары. Пики улан наконец попробуют свежей, парящей на ночной прохладе крови…

Лендгрейв и сам не понял, откуда появилось странное для боевого офицера ощущение: вот сейчас, стоит поднапрячься — и он один превратит поражение — в победу. И весь этот батальон ляжет прямо тут, посреди горящих развалин, а затем плохо придется и другому батальону.

Он уже испытал это чувство, когда защитникам села явилась Богиня в белом. Казалось, надо просто поверить в себя и броситься в самоубийственное, казалось бы, наступление. Но тогда было другое дело: они вели бой, а враг отступал, у тельгаттейцев все пошло наперекосяк, и их командиры явно растерялись. Сейчас растерянности не наблюдалось и в помине, а проклятые тельгаттейцы, считай, выиграли сражение. Вместо деревни — места, где отряд Лендгрейва мог худо-бедно драться с полком — у них остались три окраинных, полуразрушенных избы и сад между ними, наполненный стонами раненых и визжанием пуль. Пока стреляют только пехотинцы, рейтары выпускают лишь отдельные пули — но скоро сообразят, что можно расстрелять остатки бунтовщиков прямо тут — и бросятся в последнюю атаку.

Лендгрейв отер испачканный пылью, копотью, кровью лоб. Весь военный опыт говорил: из таких переделок не выбираются. Последние пули кончились во время суматошного отступления, теперь можно было рассчитывать лишь на штыки, приклады да копья пикинеров, да еще сколько-то старинных мечей ополченцев. Толку-то, когда в окруженных стреляют из сотен стволов?

И все-таки чувство, что он один способен превратить поражение в победу, не проходило. В груди разрасталось какое-то странное, но совсем не болезненное жжение, стало жутко и весело, совсем как когда ребенком лез на прибрежные скалы в Таваллене. Или когда впервые в жизни, пятнадцатилетним мальчишкой, коснулся губами губ веселой трактирной служанки. Тьфу, жарко-то как от пожаров… Жарко? Да ведь это именно то, что нужно! Если у своих пороха нет, а у чужих — завались, надо сделать так, чтобы он… Верно, чтобы он взорвался!

Помнится, элсмитские стеклодувы, знаменитые на весь мир, показывали стеклянные кругляши, утолщенные посередине. Стоило поймать ими луч солнца и навести на сухое дерево — как из-под луча начинал куриться дымок. Если долго держать, а дерево сухое и смолистое — могло и вспыхнуть. В воздухе разлито достаточно жара, еще больше дают пожары. А можно ли собрать такой жар безо всякого стекла, одной лишь силой… Нет, просто Силой? Еще как можно, откуда-то услышал ответ Лендгрейв. Достаточно нацелить на это всю силу воли, забыть обо всем на свете, кроме жара, нагнетающегося вокруг подсумков с черным, воняющем селитрой, порошком и свинцовыми круглыми пулями. Надо хотеть этого изо всех сил, и несокрушимо верить в то, что все получится… Что Солнцеликий Аргелеб поделится толикой своего жара со своим служителем — а каждый, кто бьется за правду, независимо от жреческого сана, становится таковым. Пусть там станет жарче, чем в разгар лета в Пустыне Божьего Гнева, где в полдень человек испекается заживо, если не находит еще ночью укрытия. Жарче, чем в кипящем на огне котле… Жарче, чем в огне, пожирающем церковь в центре обреченного села…

… Рейтар с лейтенантскими нашивками первым понял, что у мятежников кончились пули. Или порох — какая разница? Он осадил горячего жеребца, неспешно, красуясь, подъехал. Так же неспешно засыпал в ствол порох, шомполом дослал пулю в ствол. Взвел боек с кремнем. Прицелился во вражеского лейтенанта в грязном, изодранном и окровавленном мундире Конфедерации. Наверняка их предводитель. Но почему он стоит, будто полагает себя стальным? И почему так печет бок, где прилажена пороховница и патронташ?

В следующий миг у него под боком вспыхнул косматый сноп огня. Огонь брызнул в лицо, выжигая глаза, в грудь, разрывая ребра, упругая волна горячего воздуха выкинула лейтенанта из седла. Испуганный грохотом взрыва конь наступил на упавшее тело копытом, хрустнули ребра, брызнула кровь. Боли лейтенант уже не почувствовал: взрыв, выбросивший его их седла, почти разорвал тело надвое и начисто выжег лицо. А пороховницы взрывались одна за другой, во все стороны разлетались, не щадя никого, пули, от одного из взрывов вспыхнула пшеница. Волна огня понеслась по полю, заставляя испуганно пятиться лошадей. Кое у кого порох взорвался без участия магии. Остальным пришлось познакомиться с волшбой системы Аргелеба поближе.