Чтение онлайн

Я бросаю взгляд на четыре картонные коробки. Я ни за что не признаюсь им, что за ними никто не придет, чтобы забрать. Их просто некуда забирать, ведь это мои коробки. В них все мои вещи, вся моя жизнь, все сломанные мечты и надежды. Кроме них, у меня нет ничего. Ни квартиры, ни машины, ни семьи. Все это осталось в воспоминаниях и в фотоальбомах с дурацкими пестрыми обложками, которые лежат сейчас в одной из коробок вместе с бритвенными принадлежностями, нижним бельем и ноутбуком. Я живу в этой квартире. Квартире, которую продаю уже три недели, и каждый раз перед тем, как ее хотят посмотреть, заранее собираю свои вещи и аккуратно складываю в эти коробки. Как только ее купят, я переселюсь в другую элитную недвижимость, и там снова будут стоять эти коробки, напоминая мне, что вся наша жизнь в конечном итоге может уместиться в объем меньший чем один кубический метр.

Мы идем дальше.

– Удачный вид из окон на собственный причал для яхт, – говорю я.

– И много там яхт?

– Ну, не Монако, конечно.

Мы подходим к окну, и он всматривается в темные силуэты пятнадцати- и двадцатиметровых мужских игрушек, каждая из которых стоит примерно столько же, сколько эта квартира.

– Ничего… ничего. – По голосу сорокалетнего мужчины становится ясно, что квартира ему нравится и он про себя начинает просчитывать тактику торгов, чтобы скинуть цену миллионов на пять-десять. Уже через полчаса он пожимает мне руку, которую украшает массивный Patek Philippe, а затем вальяжно садится в свой Aston Martin. Только что, самоуверенно улыбаясь, он сказал мне, что готов взять квартиру за сто тридцать миллионов, а это на двадцать миллионов меньше, чем за нее хотят, что сильно ударит по моим комиссионным. И дело не в том, что это чрезмерно дорого для него, просто он не может, не способен купить что-то, не отжав скидку. Предполагается, что я должен созвониться с ее владельцем и применить все свои таланты, чтобы сбить цену. «Я сделаю все возможное», – заверил я его. Через опущенное стекло авто я слышу, как он со своей породистой домохозяйкой обсуждает ресторан, в который поедут ужинать. Она говорит, как ей все приелось, как ни один ресторан в городе уже не способен ее удивить. Он отвечает, что тогда он сам решит, куда ехать. Если бы он знал, что я забуду о своем обещании выбить для него скидку уже через минуту, эта наглая, самоуверенная ухмылка растворилась бы на его лице так быстро, как будто ее облили серной кислотой.

Я смотрю, как Aston Martin исчезает за поворотом, и иду к своему, вернее, не своему, а прокатному Volvo. Впереди бесконечно длинная ночь. Ведь когда вы ложитесь спать, моя лучшая часть жизни, часть, которую не сжирает работа и сон, только начинается.

Темный переулок с разбитыми фонарями, целым рядом домов, заколоченных для будущего капремонта, который никогда не начнется, асфальтовой дорогой, чудом сохранившейся, видимо, после нацистской бомбежки, усеянной порванными мусорными пакетами и ползающими по ним крысами. Переулок, в который после одиннадцати вечера не зайдет ни один здравомыслящий человек. Он манит меня. Так обнаженная красотка манит умирающего мужчину, хоть он и понимает, что, возможно, это последняя ночь в его жизни. Я быстро иду, слыша вокруг себя шорох крысиных лап, и стараюсь не смотреть под ноги. Крысы не боятся, даже не отбегают в сторону, ведь это их территория. Подхожу к парадной, возле которой стоит парень, словно сошедший с кадров дешевого криминального сериала, изучающий меня снова и снова, каждый раз, как я появляюсь здесь.

Я молча киваю ему и начинаю расстегивать пуговицы на пальто.

– Проходи.

– Спасибо.

Да неужели?! Почти два года, по два раза в неделю, он или его напарник шмонали меня, чтобы в очередной раз убедиться, что я не вооружен.

Я прохожу внутрь забитого досками дома из старого кирпича. Нужно отдать должное, здесь уже нет крыс и мусора, а путь освещает мягкий теплый свет, идущий от прикрученной к стене работающей лампочки. Поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как меня сверлит взглядом еще один герой, чудом избежавший пули в девяностые. За два года он просверлил во мне, наверное, с сотню дырок, но, по-видимому, не устал от этого занятия. Он стучит в дверь, находящуюся позади него. Она открывается, и мне разрешают войти. Вот оно, то место, ради посещения которого я целыми днями впариваю сотни метров жилья.

Здесь на меня набрасывается целая какофония запахов, это смесь запаха кубинских сигар, липкого запаха отчаяния, дешевой туалетной воды с нотками удачи, бьющий в нос аромат пролитого коньяка с привкусом азарта.

– Добрый вечер, Виктор. – Даря мне белозубую улыбку, девушка, которая явно числится еще и в каком-нибудь приличном модельном агентстве, помогает снять пальто, одновременно давая номерок. – Как всегда?

– Да, но чуть позже, минут через тридцать. Она знает, что я пью, когда бываю здесь, – апельсиновый сок. И, учитывая, что я попадаю на ее смену несколько раз в месяц, я, конечно, мог бы запомнить ее имя, но… когда я переступаю порог этого зала, женщины перестают меня интересовать, так что плевать… плевать, как ее зовут.

Я иду по относительно небольшому залу в сто двадцать метров, киваю множеству знакомых лиц и подхожу к столу с фишками.

– Привет, Виктор, – кивает мне лысый мужчина за сорок, с тройным подбородком, сидящий за столом со стопками фишек.

– Федор.

– Что, поменял числа?

– В смысле?

– В прошлом месяце приходил по нечетным.

– Это был прошлый месяц.

Меняю двадцать тысяч на фишки и иду к единственному столу с рулеткой в этом официально не существующем заведении. Мое счастливое место свободно. За столом только двое, какой-то топ-менеджер, который находится на первой стадии игорной зависимости, поэтому постоянно проигрывает. Когда он пришел сюда впервые, на его руке были Ulysse Nardin, теперь они перекочевали к барыге, который вечно зависает в двадцать одно и скупает все ценное у игроков. Второго же, не похожего ни на один тип игроков, я вижу впервые – неудивительно, ведь я сменил числа. С апреля я прихожу по четным, и так будет до середины мая. Когда сидишь на азартных играх так же плотно, как нарик, продающий осенью последние сапоги престарелой больной матери, лишь бы хватило на дозу, тут становится важным все: даты, в которые ты приходишь, время, когда садишься за стол, одежда, которая на тебе, и, конечно же, счастливое место за столом. Я знал одного парня, у которого были счастливые носки, и, разумеется, он их не стирал. Разница между мной и всеми нариками лишь в том, что их презирает общество, для него они лишь куча отбросов, которых неплохо было бы накачать тетродотоксином. Люди же как я – это люди, которых уважают, их пускают в лучшие рестораны, банки дают кредиты, а женщины – номера своих телефонов.

Я не новичок в этом деле, у меня есть записная книжка, куда я записываю все даты – даты, в которые на следующий год я приду в это казино, или, наоборот, не приду никогда. Так, двадцать второго апреля я выиграл тысяч сто пятьдесят, тогда я решил прийти в следующий раз в число, которое делится на два, это было двадцать восьмое, и мне снова повезло, я играл часов пять как заведенный и поднял тысяч триста. Как человек, уделяющий внимание мелочам, я заметил, что эти оба раза был в синем кардигане. В следующий раз я пришел второго мая, это было воскресенье, и народу было битком. Я не обратил внимания на какие-то мелочи, говорящие, что не нужно играть сегодня, – слишком был возбужден после предыдущего выигрыша. Сначала я не смог сесть на любимый стул, обитый красным потрескавшимся кожзамом, и кардиган мне не помог, я проигрался так, что потом еще месяц раздавал долги. И что бы сделал новичок? Он разорвал бы кардиган, отдал бы его бомжу, но только не я. Я записал все даты и отложил кардиган до следующего года, чтобы сегодня, двадцать второго апреля, надеть его снова.

Я завожу будильник, чтобы не играть больше трех часов, даже если будет чертовски везти. Я начал это делать после того, как летом засел в казино в субботу вечером и играл больше суток, мне приносили пиццу и суши прямо сюда. После этого я проспал целый день и сорвал серьезную сделку. Я думал, что это научит меня контролировать время игры, но уже через неделю снова потерял счет времени, правда, в тот раз это был рабочий день, так что начавшийся утром шквал звонков заставил меня выйти на работу. Для таких, как я, играющих запоями, в казино предусмотрена зубная щетка, дезодорант и свежее полотенце, чтобы была возможность хоть как-то привести себя в порядок. Тогда меня отрезвило только предупреждение шефа, что я вылечу с работы, несмотря на то что у меня одни из лучших показателей по продажам. В конце концов я все-таки заставил себя сдерживаться. Так что теперь я завожу будильник, хотя он не всегда помогает, к примеру, если мне будет везти, я не уйду, а заведу его снова, и его мелодия заиграет еще часа через два. И если я снова буду в этот момент в выигрыше, эта процедура повторится снова и, возможно, снова. Та же красотка, которая забирала пальто, передает мне купоны на бесплатные напитки в баре, но я ее уже не замечаю, я не заметил бы ее, даже если бы она стояла в одном только соблазняющем белье от Agent Provocateur. Пока я механическими движениями перебираю в руке стопку фишек, мое сознание полностью погружено в изучение чисел, которые выпали в течение последних восьми минут: 34 красное, 12 красное, 25 красное, 29 черное, 30 красное, 13 черное, 35 черное, 28 черное. Шарик благосклонен ко второй половине чисел, но я рискну, мои первые ставки – на красное и первую половину. И вот оно, то чувство, ради которого я здесь: сердце замирает, кажется, секунд на десять, а потом начинает дико биться, как подросток на дискотеке. Адреналин впрыскивается в кровь, а мозг начинает с ненормальной скоростью вырабатывать эндорфины, и я понимаю, что жизнь прекрасна.

Ну же… Ну же! Все игроки с замиранием сердца уставились на металлический шарик, исступленно перепрыгивающий с одного числа на другое. 7 красное. Да! Теперь на нечетное, и оставляем на первой половине. Как человек, играющий в рулетку не первый и не второй год, я наизусть знаю все стратегии игры: Мартингейл, AMS, Биарриц, Фибоначчи, Лабушер, Оскара Грайнда, Томаса Дональда, Виттекаера. Но, как человек, играющий в рулетку не первый год, я не использую одну или другую стратегию в чистом виде, рулетка – это прежде всего интуиция.

Глаза снова прикованы к шарику, давай же! Шарик перескакивает еще три раза, все медленнее и медленнее, и падает в лунку с номером 23. Ну что же, я остался при своем.

– Ну как игра? – слышу я голос Лавэ и чувствую дружеский хлопок по плечу.

– Только сел.

Я крепко пожимаю руку двадцативосьмилетнему, слишком модно одетому для этого места парню и разглядываю огромную стопку тысячерублевых фишек, которые он держит двумя руками. Он сразу же начинает ставить их на числа, даже не взглянув на табло с недавно выпавшими номерами, в очередной раз показывая всем нам, которым деньги достаются тяжелым трудом, что для него эти бумажки грязь и расставаться с ними ему так же приятно, как нам лежать в шезлонге у бассейна, попивая мохито. Ему действительно плевать, ведь он до сих пор не понимает, сколько нужно пахать и сколько нервов нужно потратить, чтобы получить в конце месяца совсем небольшую стопку купюр. Этот парень еще ни разу не работал в своей жизни. И он единственный в этом зале, пропитанном разочарованием и разбитыми мечтами, кто не расстраивается из-за проигрыша, ведь через месяц на его счет будет снова переведен примерно миллион рублей. Эта возможность появилась у Лавэ благодаря отцу, которому принадлежала крупная девелоперская фирма в Москве, аффилированная с мэрией. Но почти сразу же после того, как бессменный мэр столицы навсегда уехал наслаждаться жизнью в Австрию, отец Лавэ скончался при загадочных обстоятельствах. Партнеры отца поделили лучшие куски, а Лавэ остались крохи в виде двух небольших бизнес-центров, прибыль от которых теперь регулярно падает на его счет. Так что кличка Лавэ этому парню подходит как нельзя лучше. Став богатым человеком, Лавэ несколько лет по полной наслаждался жизнью, стал ездить по миру, покупал современное искусство, знакомился со знаменитостями и даже приобрел себе квартирку в Париже. А затем, вернувшись на родину, решил, что нужно на что-то тратить время. Перебрав все варианты и придя к выводу, что имеет все шансы стать знаменитым художником (отсутствие художественного образования при этом его нисколько не смущало), он из порочной Москвы перебрался в богемный Питер. В шикарной квартире с видом на набережную Лавэ целых три месяца писал картины, вернее, обильно заливал листы фанеры краской, вбивал в них гвозди и вклеивал куски газет, попутно знакомясь с местными арт-деятелями. Они и привели Лавэ в первое в его жизни подпольное казино. Затем он договорился о том, что сам профинансирует свою выставку: и, разумеется, галерея согласилась. За солидный гонорар критики написали о его творчестве хвалебные статьи – и понеслось. Так Лавэ ворвался в мир современного искусства, и его работы даже пару раз купили. Но к этому времени искусство в жизни Лавэ уже отошло на второй план, ведь, однажды неосторожно открыв дверь в мир подпольных азартных игр, Лавэ был уже не в силах ее закрыть.

Шарик останавливается на цифре 2, и я наблюдаю, как все фишки Лавэ уходят крупье, за одну минуту он спустил пятнадцать тысяч, и это только начало.

С Лавэ мы познакомились всего месяцев восемь назад, но теперь нас можно назвать друзьями, а их у меня немного. Помню, как после шести часов за рулеткой я был беднее бомжа, живущего на порванном матрасе метрах в пятидесяти от казино, и, подойдя к бару, залпом накатил сразу две стопки водки, выданные мне барменом в качестве морального утешения. Учитывая, что я слил всю зарплату и даже ту часть, которую должен был отправить сыну во Францию, вид у меня был как у человека, твердо решившего покончить жизнь самоубийством. Лавэ сидел за соседним столом и вежливо, насколько ему позволяло его воспитание, отбивался от назойливой красотки с явно переколотыми коллагеном губами, пытающейся раскрутить его на совместный отдых на Бали.