Чтение онлайн

— Ты измельчала картон?

— Там были всякие ненужные бумаги…

— Только бумаги?

— А в чем дело, ты нашел еще что-нибудь?

Слайд лежал у меня в кармане, но что-то в ее неожиданном вопросе заставило меня соврать.

— Да нет, — промямлил я, — там все измельчилось…

Помню, как я жевал кусок булки и думал: что же я на самом деле знаю о ней? Вот сейчас она явно солгала — должен ли я из этого заключить, что она лгала и в других делах? Почему она так мирно настроена? Почему ни словом не упоминает о вчерашних событиях? Мне вдруг захотелось заговорить о них самому, но я тут же решил, что в этом нет ни малейшего смысла.

Ты, разумеется, хорошо знаешь мою мать. И тем не менее: что ты знаешь о том, как живут сын с матерью в чужой стране, подолгу оставаясь одни, потому что отец большую часть времени проводит вне дома? Годами царила между нами та особая дружба, которая бывает между двумя людьми, каждый из которых — единственная родная душа для другого. Даже отец, изредка бывая дома, порой говорил, что ощущает себя «третьим лишним». Как-то он сказал — в шутку, конечно, — что мать родила себе не сына, а друга; в другой раз, когда они поссорились, он упрекнул ее, что она меня портит, делая из меня того мужчину, которого искала всю свою жизнь. Даже сегодня, когда отношения между нами стали куда более прохладными, я чувствую себя очень привязанным к ней. Эта привязанность позволяет понимать ее без слов. Вот и в это утро я вдруг понял, что все ее умолчания вызваны тем, что она попросту избегает ситуации, когда ей придется сказать напрямую: «Пожалуйста, не рассказывай об этом отцу…»

Мы покончили с завтраком, мать отправилась в свою комнату читать, а я стал бесцельно слоняться по квартире, заглядывая во все уголки. Потом мне это надоело, и я зашел к ней. Оторвавшись от книги, она посмотрела на меня:

— Тебе не по себе, да?

Я кивнул.

— Понимаю… У самой бывают минуты, когда жизнь вдруг кажется такой сложной… ну просто непереносимой.

Вот в этом она вся. Стоит ей только захотеть, и без малейшего усилия она в состоянии совершенно точно уловить, что у меня на душе. И выразить это в самых подходящих словах.

— Ну хочешь — давай подумаем вместе. — Она приподнялась и взяла меня за руку. — Что, собственно, произошло? Какой-то незнакомый человек влез в твою машину и наговорил кучу глупостей. Но ведь это вполне мог быть какой-нибудь ненормальный. Или даже вполне нормальный, только передать свое сообщение он хотел не мне, а кому-то другому… просто обознался. А тебе могло показаться, что он назвал мое имя. В конце концов, мало ли машин нашей марки есть в Манхэттене?

— Манхэттен здесь ни при чем. Они следили за мной отсюда.

— Ну а в нашем районе разве мало подобных машин?

На секунду я почувствовал облегчение. Действительно, он ведь мог обознаться… И тут мне припомнилось самое непонятное.

— Но он же обращался ко мне на иврите!

Она замолчала. Этот довод трудно было отбросить.

— Даже это еще ничего не значит, — упрямо проговорила она наконец. — Подумай, сколько израильтян живет в Нью-Йорке? Наверно, полмиллиона…

— Я читал, что сто тысяч. Но тут дело не в количестве. Слишком много совпадений. Подумай сама — каков шанс, что человек ошибется в машине, и вдобавок обознается в водителе, и к тому же еще заговорит со мной на иврите?

— Шанс, конечно, невелик, ты прав, — согласилась она. — Но я все равно уверена, что это сообщение относилось к кому-то другому. Ведь я-то знаю, что за мной нет ничего такого, что нужно было бы «прекратить»…

На это я уже не мог ничего ответить.

— Вот видишь, — обрадованно сказала она, — во всем можно найти свои положительные моменты. Нужно только сесть и хорошенько все обдумать.

И она погладила меня по голове.

— Давай забудем эту дурацкую историю и больше не будем к ней возвращаться, ладно?

Возвращаться нам и в самом деле не пришлось, потому что в эту минуту у входной двери послышался какой-то шум. Я глянул на мать — она замолчала, и только нервное подрагивание ресниц выдавало, что она вся напряглась в тревожном ожидании.

Я подошел к двери. Это был всего-навсего почтальон. В дверной щели торчали три конверта. Я их вытащил и положил к ней на кровать. Она тут же надорвала один из них, самый толстый. Там лежала цветная рекламная брошюра с изображением огромного теплохода на обложке. Она развернула брошюру и углубилась в ее изучение. Тихонько выскользнув из комнаты, я прошел к себе.

Я лежал на постели, погруженный в печальные размышления. Снова и снова перебирал в уме события минувшей ночи, но, сколько ни старался, никак не мог поверить, что это был элементарный розыгрыш или случайная ошибка. Нет, я не думал, что мать попросту лжет, отрицая, что сообщение незнакомца было предназначено именно ей. Скорее всего, она пыталась защитить меня от какой-то сложной истории, в которой предпочитала, в соответствии со своим характером, разобраться без посторонней помощи.

Услышав ее голос из спальни, я поднялся и снова направился туда.

— Смотри, — сказала она, протягивая давешнюю рекламную брошюру. — Занятная штука.

Брошюра была выпущена фирмой, которая специализировалась на «правильном питании» и «сохранении внешности». Мать регулярно покупала ее кремы и прочие косметические штучки, и фирма столь же регулярно направляла ей очередные проспекты и каталоги. На сей раз они предлагали ей присоединиться к «избранной группе» постоянных покупателей, которые получат привилегию сообщать коммерческому отделу фирмы свое мнение о продукции. Чтобы попасть в эту группу, нужно было предварительно решить небольшую психологическую задачу, что-то вроде теста. «Тот, кто окажется способным решить эту задачу, — извещала брошюра, — тем самым покажет, что не склонен подгонять действительность под свои представления; стало быть, на его мнение можно положиться». А вдобавок он еще получит шанс выиграть круиз на Карибские острова, который фирма намерена разыграть среди членов «избранной группы».

Ниже шла сама задача. Она показалась и в самом деле интересной. Я даже записал ее условие на листке бумаги — он валяется где-то у меня в комнате. Из девяти приведенных в скобках слов нужно было составить три осмысленные и грамматически правильные фразы, не противоречащие при этом действительности. Слова были такие: «фрукт», «лимон», «мед», «еда», «кислый», «сладкий», «это», «не» и еще раз «это».

— Я уже сделала, — весело объявила мать. И протянула конверт, на котором ее почерком было написано:

«Мед не кислый. Лимон — это еда. Фрукт — это сладкий».

— По-моему, это неправильно, — сказал я.

— Почему? — обиженно спросила она.

— Потому что не все фрукты сладкие.

— Ну и что? Во всех фруктах есть сахар.

— Но из этого вовсе не следует, что все фрукты сладкие. Так и маслину можно назвать сладкой — в ней тоже есть сахар.

— Все фрукты сладкие, — заявила она таким непререкаемым тоном, который исключал всякие дальнейшие споры.

Единственным способом доказать ей, что она неправа, было составить другие фразы, но я был слишком подавлен ее неожиданной резкостью. И даже, честно говоря, немного испуган. За какие-то считанные часы все то, что раньше казалось простым и ясным, вдруг стало двусмысленным, запутанным, ненадежным.