Чтение онлайн

— Слушаю-с, — ответил смущенный управитель.

— Про то, что в уезде против меня затевается, ни слова; пусть все знают, что для меня это — внимания не стоящая сплетня, и ничего больше. Понял?

— Понял-с.

— А если не позовут тебя, сам не суйся, отдай письма и, не вступая в разговор ни с губернаторской челядью, ни с архиерейской, уйди. Про попа Никандра с Гусевым и без тебя до них дойдет. Уберут их в другое место — хорошо, а не уберут — наплевать. Черт с ними со всеми!.. Никого я не боюсь и со всеми сумею, если захочу, и один справиться.

Управитель, получив еще несколько указаний, уехал в Воротыновку.

Целых два месяца крепился Александр Васильевич и вел обычную хлопотливую и рассеянную жизнь великосветского вельможи — ездил во дворец, в клуб, принимал гостей, занимался службой, и притом деятельнее обыкновенного, в надежде задушить червя, заползшего ему в душу вместе с роковым письмом, подброшенным таинственным незнакомцем.

Однако к концу июня он заболел желчной лихорадкой и засел дома безвыездно, не приказывая никого принимать.

Его семья, как всегда, в мае переехала на дачу, сам же он целый месяц прожил один в городе. Одному ему было легче, насиловать себя становилось со дня на день нестерпимее.

С дочерью у него было объяснение в тот вечер, когда Хонька повесилась, и после этого, к великому прискорбию Марты, он избегал оставаться с нею наедине.

Впрочем, то, что произошло тогда между ними, нельзя было назвать объяснением: из слов отца она узнала, что предчувствие не обмануло ее — у него были какие-то неприятности, но что именно — он запретил ей даже и думать об этом.

В ту ночь, когда весь дом спал крепким сном, Марта поднялась с постели, надела на босые ноги туфли, накинула на плечи пеньюар, тихо спустилась вниз и направилась через темные коридоры в кабинет отца. Ей было так жутко, что она вся дрожала, и дух у нее захватывало в груди, но терпеть долее она не могла, и если бы ей сказали, что отец убьет ее за то, что она позволила себе беспокоить его, эта угроза не остановила бы ее. Все на свете казалось ей легче перенести, чем неизвестность, которой она терзалась с той минуты, как узнала про смерть Хоньки, про таинственное письмо, внезапное нездоровье отца и поспешный разъезд уже съехавшихся на бал гостей, в том числе и баронессы с сыном.

Александр Васильевич никого не ждал, а менее всего дочь. Измученный перипетиями этого дня, полураздетый и почти в бесчувственном состоянии, лежал он в глубоком кресле перед камином с теплившимися угольями.

— Кто тут? — спросил он с испугом, увидав женскую фигуру с белом, остановившуюся в нерешительности на пороге бесшумно растворившейся двери.

Он принял ее за привидение с того света и вздрогнул, как за несколько часов перед тем, когда к нему вошел камердинер с известием о том, что Хоньку привести в чувство не могли.

— Это я, папенька. Простите, не сердитесь… но я не могла утерпеть. Нам сказали, что вы нездоровы… меня это беспокоит, я не могла заснуть. Простите… я за вас боюсь, — бессвязно пролепетала Марта, а затем, быстро приблизившись, опустилась перед отцом на колени и, схватив его руку, стала покрывать ее поцелуями.

— Зачем ты пришла? — спросил он мягко, не отнимая руки и ощущая какой-то странный, давно не испытанный прилив нежности к сердцу. — Что тебе?

— Не отдаляйте меня от себя, я только вас одних и люблю на свете, — простонала Марта сквозь рыдание. — Я хочу всю жизнь посвятить вам одним. Не отдавайте меня замуж, я не боюсь оставаться старой девой.

— А, ты вот про что, — вымолвил наконец Воротынцев чуть слышно, не отрывая пристального взгляда от пустого пространства, которое наполнилось для него призраками из далекого прошлого, — ты вот про что!..

— Я никого на свете не люблю больше вас, — продолжала девушка восторженно. — Не отталкивайте меня!

Воротынцев стряхнул наконец с себя оцепенение, овладел нервами и с обычной сдержанностью приказал ей встать с колен, перестать плакать и внимательно выслушать его.

— У меня есть причины желать скорее пристроить тебя, — начал он, — да, да важные причины, и я очень жалею, что не позаботился об этом раньше. Не случись того прискорбного обстоятельства, которое произошло сегодня, ты была бы уже помолвлена с бароном Фреденборгом. Но, к несчастью, теперь, может быть, уже поздно, и баронесса, чего доброго, не захочет, чтобы ее сын женился на тебе, — прибавил он с горькой усмешкой.

— Мы разорены? — спросила девушка.

— Все это со временем уладится, конечно, — заявил он, хмурясь и отворачиваясь от пытливого взгляда, — но теперь пока планы мои относительно Фреденборгов расстроены. — И, помолчав немного, он поднял голову и, глядя на дочь в упор, произнес отрывисто и резко: — Вот и все, что я могу сказать тебе, про остальное не смей допытываться. Оставь меня, я устал, мне нужен покой.

Марта вышла из кабинета в еще большем волнении, чем тогда, когда входила сюда, и с еще большей тоской в душе.

Время шло. Наступили ясные, летние дни, но для нее горизонт не прочищался. Все мрачнее сгущалась вокруг их дома атмосфера мрачных предчувствий, безотчетного страха и жутких ожиданий чего-то ужасного и неотвратимого.

Все в доме испытывали более-менее то же самое — и те, кто знали, в чем дело, и те, которым, как Марте, только часть истины была открыта, и те, которым ровно ничего не было известно; все ходили растерянные, подолгу забываясь в праздных размышлениях о том, что с ними будет, когда все рухнет, и, не отдавая себе отчета, в чем именно будет состоять грозящая им катастрофа, все были убеждены, что никому от последствий ее не спастись.

Гувернер с гувернанткой перешептывались между собой о новых местах, которые им легко было бы найти в лучших домах города. Марья Леонтьевна молчала и молилась усерднее обыкновенного; старшие слуги, с Михаилом Ивановичем во главе, теряли энергию, бдительность их со дня на день ослабевала, и дворня, не чувствуя больше над собою прежней узды, вольничала напропалую.

— И что это он так долго барыню с детьми на дачу не отправляет? — сказала однажды мужу Маланья, когда он ей описывал неурядицу, царившую у них в доме. — Сняться бы им всем скорее с места да вояж себе какой ни на есть подальше устроить; самое разлюбезное было бы теперь для всех дело.

— Велел на дачу собираться. В субботу люди выезжают, а в воскресенье барыня с детьми, мусью и мадамой. А сам в городе остается. Сидит теперь по целым дням, запершись в кабинете, никого не велит к себе пущать. И, по всему видать, нездоровится ему; вчера за дохтуром посылал.

— Нашел время хворать, нечего сказать, — проворчала Маланья сквозь зубы.

— Скрывает про нездоровье-то. Не велел ни барыне, ни барышне сказывать, что лекарство пьет. Барышня вечор допытывалась у меня про него. «Бросьте, — говорю, — сударыня! Папенька разгневаются, коль узнают, что вы изволили про них расспрашивать. Они важными делами заняты и не желают, чтобы их беспокоили». Ну, а барыня, та еще ни о чем не догадывается.