Чтение онлайн

Погода с утра стояла хорошая — морозец градусов в пять без ветра и с солнцем. Многие пользовались таким ясным, погожим деньком, чтобы прокатиться, и мимо окон ожогинского дома то и дело проезжали сани и возки, но от Воротынцевых ни экипажа, ни посланца до сих пор не являлось.

Странно, однако, что за нею не приезжают! Накануне, расставаясь с Полинькой, Марта просила ее быть готовой пораньше. Учитель итальянского языка должен был явиться в три часа, а до него ей хотелось разобрать новую оперу, переложенную для фортепьяно в четыре руки. Александр Васильевич вечером зайдет к дочери, чтобы прослушать некоторые места из этой оперы. Обедали у Воротынцевых ровно в четыре часа, а после обеда заниматься музыкой было нельзя.

Время шло, а за Полинькой все не ехали. Она стала терять терпение. Платье свое она починила и надела. Невзирая на ветхость, оно отлично облегало ее высокую, стройную фигуру. Ни в одном платье у нее не было такой тонкой талии, как в этом.

Да, фигура у нее была замечательная, даже Александр Васильевич Воротынцев заглядывался на нее. Это доставляло особенное удовольствие Полиньке. Однажды за обедом, рассказывая про придворные новости, про присутствие государя в маскарадах и про то, как свободно обращаются с ним маски, он прибавил, что царь любит стройных и высокого роста женщин. При этом он так посмотрел на Полиньку, что она вспыхнула от удовольствия. «Таких, как вы», — говорил взгляд Воротынцева.

«Царь любит таких, как я», — повторил в ней, точно эхо, внутренний голос.

Чтобы скрыть охватившее радостное смущение, она отвернулась и отошла в противоположный конец комнаты, но и тут продолжала чувствовать на себе взгляд хозяина дома, и ее сердце сладко замирало от сознания своего обаяния. Уж если такой знаток в женщинах, как Воротынцев, любуется ею, то насчет остальных можно быть покойной — все будут у ее ног, стоит ей только показаться в свете.

В зале накрывали на стол, гремели посудой и серебром, шмыгали по коридору. Филатка явился к девушке с докладом, что суп на столе.

— Пожалуйте кушать, папенька уже сидят за столом, приказали вас просить.

Полиньке очень не хотелось идти, но ослушаться отца было невозможно, особенно после сцены из-за денег. Он, без сомнения, вручит ей после обеда потребованную сумму, но ему хочется перед тем помучить ее — уж без этого он не может.

Она не ошиблась: за обедом отец приставал к ней с насмешками, иронизируя насчет ее пристрастия к Воротынцевым и их будто бы равнодушия и даже презрения к ней. Точно нарочно, а может быть, и в самом деле нарочно, выбирал он самые чувствительные места в душе дочери, чтобы колоть ее.

— Что, матушка, изменили тебе твои друзья. Надоела ты им, другую, позабавнее да поголосистее, верно, нашли. Напрасно только в шелка да в бархаты рядилась, в корсет затягивалась да букли завивала. Сняла бы ты всю эту амуницию да покушала бы со мною на здоровье баранинки с кашкой. А может, уже отвыкла от наших простых блюд? Ну, что же, мы другое для тебя закажем. Филька, беги в кухню, скажи Микешке, чтобы сию минуту раздобыл птичьего молока и ананасов да бланманже фрикасе сделал для барышни.

— Полноте, папенька, — умоляюще вымолвила Полинька, указывая глазами на казачка, который не мог удержаться и фыркнул в кулак.

Капитан понял, что зашел слишком далеко, и смолк. Он по-своему любил дочь и был недурной человек; его и самого тревожило невнимание к ней Воротынцевых, но он привык для всех неприятным образом выражать свое неудовольствие, язвить направо и налево, когда был не в духе. Люди к нему близкие это знали, и это не мешало им его любить и уважать. Ладила бы с ним и дочь, если бы с детства не была отдана в чужой дом на воспитание. Там, у старой, полупомешанной графини, Полинька тоже выдержала ломку не из легких, но совсем в другом роде, и, на беду свою, приобрела такие привычки и вкусы, которым почтенный Николай Иванович никоим образом не мог сочувствовать.

Перед концом обеда, когда Ожогин доедал кисель и Фомка уже готовил трубку, чтобы подать ее тотчас, как барин спросит, под окнами раздался лошадиный топот и стукнула входная дверь.

— Ну, ступай, ступай, одевайся, за тобой приехали, — посмеиваясь, сказал Ожогин дочери, — дождалась-таки. Раньше-то, поди чай, поважнее гостей принимали, ну, а уж теперь, под вечер, и про тебя вспомнили.

— Постойте, папенька, это — мадемуазель Лекаж, — прервала его дочь и выбежала в прихожую, где француженка снимала платки и платочки, которыми была укутана.

При первом взгляде на нее Полинька заметила, что она чем-то чрезвычайно расстроена. Она забыла нарумяниться; ее дряблые щеки повисли, нижняя челюсть так тряслась, что слова выговаривались с трудом, кудерьки на лбу распустились, и против морщин, прорезавших его, не было принято никаких мер предосторожности: они выступали во всем своем безобразии и старили свою обладательницу лет на двадцать.

Едва только увидала она Полиньку, как речь ее полилась неудержимым потоком. Воротынцевы поступили с нею самым низким образом, comme de vrais cochons russes [19] , выгнали ее из дома. Если Ожогины не дадут ей пристанища на эту ночь, она не будет знать, где ей голову преклонить.

— Да, меня выгнали, — повторяла она. — Александр Васильевич получил сегодня утром какое-то известие, которое так расстроило его, что он сам себя не помнит. Сейчас к нему приезжал его родственник Ратморцев, и, должно быть, по очень важному делу, потому что они в ссоре и никогда друг у друга не бывают; господин Воротынцев его не принял.

Излияния, начатые в прихожей, мадемуазель Лекаж продолжала в гостиной, куда поспешила провести ее Полинька. Туда же перебрался и Николай Иванович со своей трубкой.

— Нет, нет, я к ним больше не вернусь, ни за что! Довольно натерпелась я и скуки, и страха в этом доме в последнее время. Вещи мои я приказала привезти к вам, мои добрые друзья, в полной уверенности, что вы не откажете мне в гостеприимстве.

— Спроси у нее, из-за чего у них сыр-бор загорелся, — обратился Ожогин к дочери. — Пусть с самого начала и по порядку расскажет.

Полинька перевела желание отца гостье, и та объяснила следующее.

Утром все было прекрасно. Как всегда, мадам поехала в церковь, а Марта кушала чай с отцом и с мадемуазель Лекаж. Воротынцев был, правда, молчалив и серьезен, но особенного расстройства в нем еще не было заметно. Вдруг явился камердинер и доложил ему что-то так тихо, что мадемуазель Лекаж не расслышала, но она видела, что мсье изменился в лице и, не допив чая, торопливо вышел из столовой. Марта тоже ушла к себе и принялась за пение. Прошло с час. Мадемуазель Лекаж не сиделось на месте, рулады Марты нагнали на нее тоску; она не могла ни читать, ни работать и, вспомнив, что не делала моциона после завтрака, сошла вниз. А дальше случилось следующее: бродя по дому и, по своему обыкновению, заглядывая всюду, куда можно было заглянуть, мадемуазель Лекаж увидела Михаила Ивановича, прохаживавшегося взад и вперед по коридору перед дверью в кабинет, и заключила из этого, что у мсье конференция, либо с его поверенным в делах, либо с Малашкой. Она вернулась в зал и стала смотреть на улицу. Проезжало множество экипажей. Вдруг одна карета остановилась у ворот. Ливрейный лакей соскочил с запяток и подошел к дверце, но не растворил ее, а только принял через окно от сидевшего в карете господина визитную карточку, с которой вошел во двор и поднялся по парадной лестнице. Появление лакея произвело у Воротынцевых большой переполох; поднялась беготня, вызвали Михаила Ивановича из коридора, он взял карточку, положил ее на серебряный поднос и особенно торжественной походкой направился в кабинет. Долго он оттуда не возвращался. Лакей господина, дожидавшегося в карете у ворот, стоял среди прихожей с серьезным видом человека, сознающего важность своей миссии. Никто с ним не заговаривал. Наконец раздались шаги возвращавшегося из кабинета Михаила Ивановича, и все головы обернулись в его сторону. Михаил Иванович шел потупившись и сдвинув брови.

— Передайте Сергею Владимировичу, что Александр Васильевич извиняются, что они нездоровы и принять их не могут, — проговорил он, не во весь голос, но тем не менее настолько громко, что мадемуазель Лекаж как нельзя лучше расслышала эти слова.

Когда она обернулась, перед нею стоял сам Александр Васильевич, бледный, с дрожащими губами. И вот тут-то произошла между ними стычка.

— Я не желаю иметь шпионов в своем доме, — запальчиво сказал Воротынцев.

— Вы отказываете мне от должности? — спросила она.