Чтение онлайн

Ао стянул за угол покрывало, которое я только что аккуратно сложил и выровнял палкой.

– Как там было? – зазывал Ао своих приспешников присоединиться. – Чё он там мычал полночи, а?

Ответил Баку, самый высокий и физически сильный из их троицы:

– «Смерть и смерть – не одно и то же!» – коверкал он голос. – Кретин! Смерть и смерть – это одно и то же!

«Там было не так, – вспоминал я сон. – Выжить и не умереть – не одно и то же. Так сказала девочка, приснившаяся мне».

– Я так не говорил. Этот бред как раз для тебя, Баку, ведь твоё имя означает «дурак», если назвать тебя «Бака».

Расплатой за выходку стали пара новых синяков, одна затрещина и рассечённая губа. Убежав в раздевалку физкультурного зала, я сел в угол, не позволяя себе плакать. Я смотрел на орнамент синяков – фиолетовая окантовка с синим центром по форме, так похожей на цветы сакуры.

Стоило закрыть глаза, и я увидел девочку из сна. Вернее, их было две. Они стояли спинами друг к другу. У той, что слева, по голове и плечам бегали мыши, но она их совершенно не боялась, а у той, что справа, были волосы цвета моих синяков. Возле её ног лежали лук и колчан со стрелами.

– Киро, – прошептала девочка с луком и стрелами, – ты видишь меня?

– Да. Я вижу вас обеих. Кто вы? Где я? Это же… не сон?

– Не сон, – кивнула она. – Будь сильным, Киро. Завтра будь сильным…

– Завтра? А что будет завтра?

Я пытался подойти к ним, но синие всполохи огня не позволяли мне. Огонь не обжигал, не травмировал, но и пройти сквозь себя не давал.

– Всё, что случится, Киро, поможет тебе выжить и не умереть.

– А есть разница?

Обе девочки наконец-то повернули головы и посмотрели на меня. У той, что была с мышами, глаза горели оранжевым светом, а у той, что со стрелами, – синим.

– Кто вы? – закричал я. – Кто вы такие? Что это за место?

– Там, где ты, его не существует, – синхронно ответили они. – Как не существует тебя там, где мы… оками.

– Киро! – разносилось эхом по пустому залу.

Седовласые нашли меня, и что бы ни произошло… я буду сильным.

Не в первый раз я видел во сне тех девочек. Я взрослел, взрослели и они. Но в ту ночь они впервые со мной заговорили.

Во мне не было жалости.

Она осталась там, на стене спортзала, в каплях коричневой крови. А напротив неё сидит оками, белый волк, и вспоминает эту историю.

Неудивительно, что капли здесь до сих пор. Их не смогли отмыть. Ведь мои одногруппники не учились у Гэ Тоси.

Никому в детстве я не позволил отмыть эту стенку, в которую меня впечатали лицом, раздробив нос. Началась драка. Меня не просто поколотили – меня четвертовали. Баку держал меня за руки, Саку – за левую ногу, а Ао – за правую. Они тянули в противоположные стороны, а когда уставали, опускали меня на пол, и я касался спиной тёплой плитки. Тёплой она была от сочившейся из моего разбитого носа крови. Седовласые продолжали дёргать и рвать меня, пока не выбили суставы плеч, бёдер, колен и локтей. Нанося побои, они кричали:

– Киро! Господин света! Чей ты господин? Чей ты сын? Урод! Урод! Уродец!

Врачи сказали, что обычному человеку, а тем более подростку, не под силу выдернуть руки и ноги и что я наверняка чем-то болен. Именно поэтому сухожилия так легко разорвались. Именно поэтому суставные сумки так легко разрушились. У детского дома не было денег на исследование моей болезни. Диагноз так и не поставили, если он вообще имел место быть. Мне выдали костыли, на которые я не мог опереться из-за выбитых суставов плеч, выпадавших из своих гнёзд раз в неделю. Когда такое случалось, я прикасался к суставам, обтянутым кожей, – гладким, словно скорлупа птичьей кладки.

Я представлял себя птенцом, тоже выпавшим когда-то из семейного гнезда. Во мне теплилась надежда, что приют – досадная ошибка. Что меня потеряли или выкрали. Что, рискуя жизнью, мать заслонила меня от убийц.

У меня не было фотоснимка и никакой зацепки о моём прошлом, кроме одного предмета. Это был огарок синей свечи. Оплавленный, старый, покрытый въевшейся в застывшие бугры воска пылью. Единственное моё наследство – потухшая свеча, погасшая путеводная искра…

Но моей ненависти будет достаточно, чтобы искра воспылала с новой силой! Из моих синяков вспыхнет такое же синее пламя! Разгорится пожар! Я представлял его и видел восковые лица обидчиков из приюта.

Продолжая лежать под капельницами на татами, я начал тренировать те суставы, которые не были повреждены. Всего их в теле человека более двухсот. Я быстро понял, что точно так же, как и крупные суставы, ведут себя все остальные. Перестав звать няньку, я стал сам вправлять их обратно. Через полгода я с лёгкостью мог «отпустить» любой сустав и вернуть его обратно, что делало меня похожим на желе или мешок с костями. Самой большой частью тела оставался череп, даже когда я отпускал челюстные суставы и рот мой опрокидывался к груди. Пару раз я напугал таким лицом мальчишек, обозвавших меня калекой, и продолжил тренировать фиброзную ткань, растягивая её.

До двенадцати лет я ходил с костылями под мышками, учился писать заново, выполняя домашнее задание по ещё недавно любимому предмету – математике. Я так привык к костылям, что, когда они стали мне не нужны, не смог с ними расстаться. Они стали маскировкой, моей засадой и прикрытием.

Каждый день я приходил в спортзал и любовался карими крапинками окислившейся крови. Каждая из них – моя слабость. Каждая – моя боль. Унижение, слёзы, обида. Теперь их нет во мне. Не осталось ни единой слезинки. Все они там, засохли коричневыми пятнышками на стене спортзала, оставив во мне белоснежно-чистую жажду мести, такую же белую, как полы в боевом зале Гэ Тоси.

С того дня моя улыбка возле стены, где я стал калекой, шокировала нянек, учителей и тех парней, которые меня изуродовали. Они сочли меня дурачком, а не просто убогим, решили, что удар головой об стену повредил мой разум.

Одни меня жалели, другие обходили стороной. Друзей у меня не было. Я не был нужен людям, а они – мне. Разве не это идеальная схема коммуникации, когда ты уже… не совсем человек?

Но… кто же я?

За два года я с лёгкостью натренировался отпускать и возвращать суставы на место даже на бегу. Мои руки становились длиннее почти вдвое, как и ноги. При этом я не терял способность передвигаться и мог пробраться в любую щель. Иными словами, мой череп становился узким и пролезал в десятисантиметровые лазейки.

В пятнадцать лет я сбежал из приюта, не взяв с собой и рисового зёрнышка. Только две мои клюки, которые у меня частенько отбирали, я оставил себе.

Себе я оставил и имена тех, кто сделал меня таким: Мори Баку, Абэ Ао, Икэда Саку. Пятнадцатилетним мальчишкой я не знал, найду ли их снова. Убью или помилую, когда доберусь до них? И какой смертью все трое умрут?

Ответы на эти вопросы я получу спустя два с половиной года, когда сам уже буду… мёртв.

Куда податься человеку без образования, но с навыками, как у меня? Разве есть ещё в Токио домушник, способный войти в квартиру через створку для кошки? А просочиться через сливную решётку?.. Я решил, что мой талант будет полезен среди якудза.