Последний кайзер. Вильгельм Неистовый
Шрифт:
Вильгельм негодовал: зачем Бисмарк выбрал частную квартиру для обсуждения государственных дел? Тот надменно заявил, что монаршие приказы и запреты не действуют в его личных покоях. «Даже когда речь идет о приказах Вашего короля?» «Даже и тогда», — ответил Бисмарк. Вильгельм обрушился с площадной руганью на Блейхредера и евреев вообще. Бисмарк с достоинством парировал: они составляют «полезный элемент человеческого общества» и выполняют важные функции, особенно при зарубежных дворах. Вильгельм выразил желание ознакомиться с оригиналом постановления кабинета 1852 года. Бисмарк замешкался, но затем твердо заявил, что сейчас не сможет удовлетворить его пожелания. В ответ Вильгельм потребовал от канцлера написать прошение об отставке.
Позднее Вильгельм описывал свое поведение иначе: он отправился к Бисмарку «почти как покорный слуга» к своему господину, ограничился скромной просьбой несколько увеличить роль монарха в принятии политических решений, дав ему право предоставлять аудиенции отдельным министрам, а не только канцлеру. В мемуарах он писал, что «был тогда молод и хотел сделать все как лучше. Прежде всего речь шла о том, что новый век трудно понять людям старшего поколения, они должны уступить место более молодым; те, кто не может идти в ногу со временем, должны уйти». Выслушав все это, Бисмарк вышел из себя, и вот что последовало:
«Я сидел за столом, покуривая сигару, ножны с саблей между ногами. Канцлер стоял передо мной. Чем более агрессивно он себя вел, тем спокойнее становился я. Под конец он схватил большой портфель с бумагами и шарахнул им по столу. Я испугался — вдруг он запустит в меня чернильницей! Конечно, тогда я воспользовался бы саблей. Но потом я подумал: не может быть, чтобы князь настолько потерял всякое почтение к своему монарху. Мое хладнокровие на него, видимо, подействовало. Он неожиданно разразился рыданиями. Потом опять последовал приступ ярости…»
Другие источники не подтверждают версии о вежливо-рассудительной манере поведения кайзера в этом эпизоде. Во всяком случае, ясно, что Вильгельм решил раз и навсегда отделаться от властного канцлера. «Править страной может только одно лицо, это лицо — я, и каждый, кто против, будет раздавлен» — так передает слова Вильгельма автор, который пользовался особым доверием Вильгельма в изгнании. Вальдерзее был в восторге — его мечты наконец сбываются. Он записал в дневнике услышанную от Вильгельма версию разговора:
«Случился большой скандал! Я только что от канцлера. Был большой спор, теперь все кончено — и наилучшим образом… Я сказал канцлеру, что в настоящее время он не уполномочен вести переговоры с господином Виндхорстом, тем более не информируя меня об этом. Он ответил сразу в очень агрессивной манере, что в своем качестве ответственного министра-президента он может принимать любого, кого считает нужным; кроме того, он один только и может перехитрить Виндхорста, никто другой на это не способен».
Далее, по версии Вальдерзее, Вильгельм по сути согласился с этим доводом Бисмарка, заметив только, что все было бы замечательно, если бы Герберт потрудился сообщить ему о переговорах.
Другим яблоком раздора стало постановление кабинета 1852 года, согласно которому обсуждение политических вопросов с прусским королем было прерогативой канцлера. Вильгельм хотел отменить это постановление (однако позже он изменил свое мнение, и постановление продолжало действовать). Это был предлог — Вильгельм откровенно говорил Вальдерзее, что это лучший официальный мотив отставки. Вальдерзее добавил от себя уже упоминавшееся обвинение в адрес канцлера: он сознательно утаивал информацию об угрозе агрессии со стороны России и Франции.
Как бы то ни было, сам Бисмарк не ощущал себя проигравшей стороной в этой стычке с юнцом кайзером. Иначе вряд ли он решил отпраздновать ее окончание бутылкой шампанского. Видимо, немалое удовлетворение Бисмарк испытал, наблюдая реакцию кайзера на перехваченное письмо русского царя, которое канцлер почтительно вручил Вильгельму, — скорее всего в опровержение обвинений, что Бисмарк не следит за русскими делами и не информирует о них кайзера. Оказывается, царь отзывался о своем немецком родственнике как о «помешанном», «мальчишке, который получил плохое воспитание и которому нельзя доверять». Ввиду горделивых деклараций Вильгельма о том, какие хорошие отношения он завязал с российским монархом, это выглядело особенно унизительно. Кайзер даже решил было отменить официальный визит в Россию. Вальдерзее скандал дал дополнительный довод в пользу немедленного увольнения Бисмарка: почему он раньше не просветил кайзера насчет вероломства русского самодержца? Вильгельм в ответ ограничился пожатием руки и замечанием: «Спасибо, все скоро будет хорошо. Хорошей охоты!» (Вальдерзее отправлялся пострелять зверя.)
16 февраля Вильгельм категорически потребовал от Бисмарка доставить ему оригинал постановления 1852 года. Канцлер медлил, к нему был послан Ханке с поручением получить от Бисмарка письменное прошение об отставке. 18 февраля кайзер и Вальдерзее встретились на церемонии освящения гарнизонной церкви в Шпандау. Генерал осведомился, получил ли кайзер какой-либо ответ от Бисмарка. «Нет. Ни прошения об отставке, ни текста постановления», — бросил Вильгельм. С аналогичной миссией к канцлеру был послан Луканус. Вальдерзее решил ковать железо, пока горячо, — он, конечно, не настолько тщеславен, чтобы желать для себя должность Бисмарка, но если его величество прикажет… К вечеру в Берлине объявился Эйленбург. Вильгельм ввел его в курс событий: «Ввиду его буйного поведения другого выхода я не вижу. Печально, конечно». Как вспоминает Эйленбург, Вильгельм указал ему на фортепиано: «Ну, хватит об этом, давай помузицируем. Спой что-нибудь». Вокальный вечер был прерван появлением Ханке. Вильгельм, прочтя врученную ему бумагу, возликовал: «Уходит! В отставку!» Комментарий Эйленбурга звучит несколько суховато: «Мне пришлось спеть больше обычного». Кайзер, отметил он, был бледен и нервозен.
Семья Бисмарков была вне себя. Баронесса фон Шпитцемберг красочно писала: «Мне как будто камень на голову свалился; я так и осталась сидеть как сидела; в голове — пусто; на душе — глубокая скорбь, из глаз — слезы. Просто представить себе невозможно: князя, самого Бисмарка, выгнали как какого-нибудь простого министра! Уж не пошутил ли кто-то ненароком?» Позднее, впрочем, ей пришлось признать, что основания для такого решения имелись: «Множество нужных законов осталось нерассмотренными — либо потому что они противоречили его личным интересам, либо потому что он просто не удосужился ими заняться».
Престарелый Мольтке охарактеризовал всю историю как «отвратительную», но отметил, что Бисмарк действительно нарушал субординацию и слова кайзера о том, что «у него не было выбора», кроме как уволить строптивца, — содержат в себе зерно истины. Вернемся, впрочем, к музыкальному вечеру в замке. Эйленбург высказал мнение, что место Бисмарка должен занять какой-нибудь военный. Вильгельм послал за Каприви, который был «крайне удивлен и испуган» своим новым назначением, но принял его как солдат, исполняющий приказ командира. По крайней мере так генерал говорил о своих чувствах баронессе фон Шпитцемберг. Вальдерзее узнал обо всем только на следующий день. Трудно, конечно, сказать, что он подумал, но отозвался он об удачливом конкуренте вполне благожелательно. Это было разумно.
Менее разумно вели себя Бисмарки. Их уверенность в собственной незаменимости наводит на печальные мысли о несовершенстве человеческой природы. Герберт отозвался об акции Вильгельма с предельной откровенностью: «Он сам не знает, что творит». Вильгельм сообщил старшему Бисмарку, что он хотел бы сохранить Герберта в кабинете. Тот уклонился от ответа, ограничившись репликой: «Моему сыну уже за двадцать». Герберт решил уйти, заявив: «Я привык служить под началом моего отца и просто не смог бы вытягиваться в струнку, с портфелем под мышкой, перед каким-то другим канцлером». Характерно, что никто из прочих министров его примеру не последовал. Вильгельм выразил сожаление по поводу решения Герберта: «Я рассчитывал, что он останется, я считал его достаточно разумным, чтобы правильно оценить ситуацию». Представляется, что из всех Бисмарков наиболее хладнокровно отреагировала на случившееся супруга уволенного канцлера, Иоганна, о чем свидетельствует лаконичная запись в ее дневнике за 17 марта: «Бомба взорвалась, и мы будем отмечать 1 апреля (день рождения главы семейства) не здесь, а во Фридрихсру».