Чтение онлайн

— У этих докторов спросите накрепко с чего они эту отраву наварили, — еле смог я выговорить.

Очередные вестники от иноземных медиков вернулись через полчаса.

Голландец и француз проявили удивительное единодушие, сообщив, что юному неучу, то есть мне, не стоит совать свой нос в недоступные ему вещи. Алхимист Андрей поведал, что получил в аптекарской казне и после перетирания и очистки выдал доктору Павлу Ситадину для приготовления чудодейственной тинктуры лавандовое масло, розмариновый сахар и какой-то етабаихом. Пришлось затребовать эти компоненты лекарства и изучать уже их. Масло было мутноватого жёлтого цвета, со стойким запахом. Слизнув языком с пальца каплю этого масла, я не почувствовал ничего кроме изрядной горечи. Видимо, субстанция являлась продуктом перегонки какого-то пахучего растения, не исключено, что действительно лаванды. Сахар оказался достаточно обычным для этих времён куском тёмного десковадо, привезённого из испанской Вест-Индии. А вот неведомый етабаихом и был, по всей видимости, причиной моего странного состояния.

Вновь послали человека к аптекарю Клаусену, у него велели спросить из какого растения или животного выделывается этот странный компонент, и делалось ли для царевны ещё чего-нибудь.

Ответ старого алхимиста меня ошарашил, тот поведал, что интересующее меня вещество суть сгущённый сок индийского мака, известный мне как опий. Помимо него он приготовлял для доктора-француза пару настоек и для голландца отвар и мазь.

Вызванные к дворцу Павел Ситадин и Богдан Хамей были крайне раздосадованы. Давать мне отчёт они не собирались, вопросы с моих подсказок задавал Годунов.

— От чего царевну Феодосью лечили? — грозно хмуря брови вопрошал боярин.

— От скопления слизи и происходящем оттого переполнении ею телесного вместилища, — довольно чисто на русском ответил француз, назвавшийся Павлом Цитадином.

— От болезни именуемая по-латыни ' ангина', вызванной переостужением крови, — в свою очередь с лёгким акцентом поведал голландец, представившийся Болдуином Хамеем.

— Чем лечили? — так же строго спрашивал Борис Фёдорович.

— Настоями для разжижения вредной слизи, и чудесной тинктурой для облегчения страданий и исхода вредных субстанций, — Павел Цитадин, похоже, всерьёз верил в ту ересь, которую нёс.

— Мазями на перце для согревания больного места да отваром для умягчения горла изнутри, — поморщился от необходимости открывать секреты профессии доктор Хамей. — Да ещё давали в питье порошок из кости инроговой, князем Угличским присланной, да токмо от него никоего облегчения не происходило.-

Борис Фёдорович вопросительно посмотрел на меня.

— Недокладывали наверно снадобья чудесного, али неверно растирали, — отмахнулся я от предположений о неэффективности доставленного из Углича лекарства. Собственно вера в него и дала мне возможность распоряжаться лечением больной царевны.

— Известно, что порошок из рога редкого индрик зверя помогает лишь в смеси с тёртым безуй-камнем, — слегка надменно сообщил голландец Болдуин.

Француз в спор не вступал и скучал, или делал вид что скучает, с отсутствующим видом. Внимательно посмотревший на него Годунов промолвил:

— А можа правда не лечили прямым обычаем, да зелья инрогова скоко потребно не клали. Надобно осмотреть палаты домовые сих дохтуров-то.-

Кликнув стрелецкого голову, конюший боярин велел ему с караулом и понятыми идти повальным обыском на дворы иноземных врачей. Павел Цитадин побледнел самым заметным образом.

Уже через три часа сыскные мероприятия дали результат. В спальне француза нашли завёрнутый в бархат маленький, размером в ноготь большого пальца, кусочек рога. С торжеством доставленный ко дворцу, этот раритет стал главной уликой обвинения.

— Яз взял испытать, верно ли сие средство 'панацея' многими искомая, — оправдывался Цитадин.

У Хамея не нашли ничего, и он пенял своему незадачливому коллеге:

— Омне игнотум про магнификум ест.-

— Чего молвишь изменнику? — насторожился Годунов.

— Чего не ведаем, то мним за великое, — ответил голландец. — Издавна известно, что сей рог не 'панацея', також как и безуй-камень. В каком же юниверсуме этого глупца учили, раз сих простых истин не знает.-

— Ноли ноцере, — влез я со своей недавно возобновлённой в памяти латынью, обращаясь к Цитадину.

— Не навреди, — перевёл я Борису Фёдоровичу под изумлёнными взорами иностранных докторов.

— Прасенте медико нихил ноцет, — парировал за опешившего коллегу Хамей.

— Баешь, с доктором ничего не вредно? — мне захотелось подстроить заносчивому врачевателю логическую ловушку. — Медикамента героика ин ману империти сант, ут гладиус ин декстра фуриози.-

— Сильное лекарство в руке неуча, словно меч в деснице безумного, — продублировал я мало что понимающим окружающим.

— Си дживатур, натура лаудатур, си нон дживатур, медикус аккусатор, — не отступал заулыбавшийся голландец.

— Молвит, де, ежели полегчало — благодарят природу, ежели стало худо — винят врача, — мне приходилось перетолмачить беседу для хлопавшего глазами Годунова.

— Натура санат, медикус курат морбос, — припечатал я Болдуина, мысленно благодаря своего учителя латыни Головина.

— Лечбу творит дохтур, но излечивает природа, — оттранслировал царскому шурину.

— Какая-такая природа? От Бога все милости, — недоумевал тот.

— Игноти нулла куратио морби, — не признавал своего поражения голландский доктор.

— Эт верно, неведомую болезнь не вылечить, а как её изведать коли болящего не зришь, — пришлось мне согласится с заморским эскулапом.

После этого краткого диспута, всю неприязнь ко мне заезжего медика как рукой сняло, что было по-настоящему удивительно, учитывая печальные события, происходившие вокруг.

Доктора Цитадина грубо скрутили и утащили стрельцы. Его будущей судьбе было не позавидовать. Мне было непонятно, лечил ли он крохотного ребёнка огромными дозами опиатов с умыслом или по глупости, но в том, что это в ближайшее время это станет точно известно — не сомневался.

После моего малого триумфа и признания иностранным врачом моей некоторой компетенции, дело явно пошло на лад. Хворую девочку перенесли в гораздо лучшую, светлую комнату, стали обтирать и отпаивать разными настоями. Удалось даже добиться, чтобы к больной пускали доктора Хамея, хотя осматривать и слушать царевну ему всё равно приходилось из-за устроенной из ткани ширмы. В заботах о царевне Феодосии прошло время до Рождества. В присутствии посторонних я начинал истово молиться, и любопытных практически сразу как ветром сдувало. Девочке потихоньку становилось лучше, и вместе с ней оживала её мать, иссушённая тяжёлыми думами о дочери. Я знал, что царице Ирине Фёдоровне несколько раз не удавалось выносить ребёнка, и над Феодосьей она тряслась как над самым ценным Божьим даром. В общем-то это было не совсем характерно для этих времён, к ранней гибели детей тут относились как к неизбежному злу. Некоторые священники утешали отцов и матерей тем, что обещали им заступничество их безгрешных умерших младенцев перед Господом за грехи родителей.