Чтение онлайн

Джейн и Уайли сидели молча – изредка лишь обмениваясь словом с мисс Дулан. То и дело звонил Рейнмунд, помощник продюсера, ждавший у себя вместе с Джоном Брока, режиссером. Наконец, минут через десять, Стар нажал кнопку, и мисс Дулан призвала Рейнмунда и режиссера; одновременно из кабинета вышел Стар, дружески держа актера под руку. Актер был уже так взвинчен, что стоило Уайту спросить, как у него дела, и он тут же раскрыл рот, вознамерясь излить душу при всем народе.

– Ох, дела ужасные, – начал актер, но Стар резко перебил его:

– Ровно ничего ужасного. Иди и работай роль, как я сказал…

– Спасибо тебе, Монро. Джейн Мелони, сжав губы, поглядела вслед актеру.

– Кто-то с него одеяло на себя перетянул? – спросила она, имея в виду известный актерский прием отвлекать на себя внимание публики.

– Простите, что заставил ждать, – сказал Стар. – Прошу в кабинет.

Был уже полдень, а совещанию Стар отводил ровно час времени. Не меньше (прервать такое совещание мог только режиссер, у которого застопорились съемки); но, как правило, и не больше, ибо каждые восемь дней компания должна выпускать кинопостановку, по сложности и стоимости не уступающую «Мираклю» Рейнгардта.7

Лет пять назад, бывало, Стар мог проработать запойно всю ночь над одним фильмом. Но теперь это случалось реже: после такого запоя он несколько дней чувствовал себя разбитым. Переходя же с проблемы на проблему, он всякий раз испытывал прилив энергии. И как некоторые умеют просыпаться в назначенное себе время, так Стар умел завести себя ровно на час неотрывной работы.

В собравшуюся на совещание группу входили, помимо сценаристов, Рейнмунд – один из самых приближенных к Стару помощников продюсера, и Джон Брока – режиссер фильма.

Брока с виду был воплощением умельца: крупнотелый, без нервов, спокойно-решительный, располагающий людей к себе. Он был невежествен, и Стар частенько ловил его на повторении одних и тех же сцен; во всех его фильмах присутствовала сцена с молодой богатой девушкой – тот же ход действия, те же движения. В комнату вбегает целая свора собак и прыгает вокруг девушки. Потом та идет в конюшню и треплет жеребца по крупу. Объяснить это пристрастие режиссера можно было бы, не прибегая к фрейдизму; вероятнее всего, как-то в унылую минуту юности Брока увидел в щель забора прелестную девушку с собаками и лошадьми. Это навсегда отпечаталось у него в мозгу эталоном романтики и шика.

Рейнмунд был красивый молодой ловчила с неплохим образованием. От природы он не лишен был характера, но уродливая должность «надсмотрщика» вынуждала его ежедневно кривить душой в мыслях и поступках. И человек выработался из него дрянной. В тридцать лет он не обладал ни одним из благородных качеств, которыми американцев – как христиан, так и евреев – учат восхищаться. Но картины он выпускал в срок и не стеснялся подчеркивать свое почти непристойное обожание Стара, чем и сумел, видимо, пустить Стару пыль в обычно зоркие глаза. Стар любил его – считал разносторонне пригодным работником.

Уайли Уайт, разумеется, в любой стране был бы распознан как интеллектуал низшего разряда. Он был парень культурный, говорливый, вместе и простецкий и не без тонкости, слегка шальной, слегка угрюмый. Зависть к Стару выказывалась у него лишь промельками и обмолвками и была смешана с восхищением, даже привязанностью.

– До начала съемок по этому сценарию осталось две недели, считая от субботы, – сказал Стар. – Сам по себе сценарий сносен – стал теперь намного лучше.

Рейнмунд и оба сценариста переглянулись, как бы поздравляя друг друга.

– Одно вот только, – задумчиво продолжал Стар. – Я не вижу, зачем вообще делать эту картину, и решил положить сценарий на полку.

Минута пораженного молчания, – затем ропот протеста, ошарашенные переспросы.

– Я не виню вас, – сказал Стар. – Просто в сценарии не оказалось того, что – я считал – окажется. – Он помолчал, глядя опечаленно на Рейнмунда. – А жаль, пьеса-то хорошая. Мы за нее пятьдесят тысяч уплатили.

– А чем плох сценарий? – грубовато спросил Брока.

– Вряд ли стоит вдаваться в подробности, – сказал Стар.

Рейнмунд с Уайтом оба думали о том, как эта новость отразится на их профессиональной репутации. За Рейнмундом в этом году числились уже два фильма, но Уайту нужно было снова выдвигаться – нужно было, чтобы сценарий прошел и в титрах значилась его фамилия.

Небольшие глазки Джейн Мелони пристально смотрели на Стара из запавших, как у черепа, глазниц.

– Все же поясни как-то свое решение, Монро, – сказал Рейнмунд. – Оно ведь крепко по нас бьет.

– Просто-напросто я не стал бы занимать в этой картине, скажем, Маргарет Саллавэн, – ответил Стар. – Или Рональда Колмена. Я бы им не посоветовал играть в ней…

– Конкретнее, Монро, – попросил Уайт. – Что тебе не понравилось? Мизансцены? диалог? юмор? построение сюжета?

Стар взял сценарий со стола – и уронил, точно и в прямом смысле дело было «из рук вон».

– Не нравятся мне эти люди, – сказал он. – Неинтересно было бы с ними встретиться – если бы знал, что увижу их там-то, я бы пошел куда-нибудь в другое место.

Рейнмунд улыбнулся, но в глазах у него была тревога.

– Н-да, отзыв убийственный, – сказал он. – А я-то полагал, что персонажи весьма интересные.

– И я тоже, – сказал Брока. – Я полагал, Эмми – девка симпатичнейшая.

– Вы полагали? – сказал Стар резко. – Я в девушке не ощущаю жизни. А прочтя до конца, задаю себе вопрос: «Ну и что?»

– Но можно ведь как-то поправить, – сказал Рейнмунд. – Ведь нам огорчительно. Структура же с тобой согласована.

– Но тональность не та, – сказал Стар. – Я много раз вам говорил, что первым делом решаю, какой мне нужен в фильме общий тон. Все другое мы можем менять, но раз общий тон установлен, то отныне каждая строка и каждое движение должны работать на его создание. У вас совсем не то, что мне нужно. От пьесы шло тепло и сиянье – она была радостная. А тут полно сомнений, колебаний. У героя с героиней любовь ломается из-за пустяков – и опять завязывается из-за пустяков. После первого же эпизода зрителю становится безразлично – хоть бы и вовсе она с героем и герой с ней больше не увиделись.

– Вина тут моя, – сказал вдруг Уайли. – Видишь ли, Монро, по-моему, стенографистка теперь уже не может относиться к боссу с тем же телячьим восхищением, что в двадцать девятом году. Ее с тех пор увольняли, босс у нее на глазах уже паниковал. Словом, мир изменился.

Стар коротко кивнул, нетерпеливо глядя на него.

– Но не о том наша история, – сказал Стар. – Она исходит из предпосылки, что девушка относится к боссу именно с телячьим восхищением, как ты выразился. И ниоткуда не видно, что в прошлом герой паниковал. Если у вас девушка засомневалась как-либо в герое, то получается совсем другая история. Или, верней, вообще никакой не получается. Действующие лица здесь не копаются в себе, они сангвиники – прошу запомнить накрепко – и такими должны быть с первого кадра до последнего. Когда я захочу экранизировать психологическую драму, то куплю пьесу Юджина О’Нила.